По ту сторону порнографии и морализма три опыта прочтения «Лолиты» В. В. Набокова

Ближе к концу своего повествования Г.Г. вспоми­нает, как он однажды случайно услышал слова Лолиты, сказанные ею подруге: «Знаешь, ужасно в смерти то, что человек совсем предоставлен самому себе». В этот мо­мент Гумберта поразило то, что он совсем ничего не знает «о происходившем у любимой моей в головке и что, может быть, где-то, за невыносимыми подростко­выми штампами в ней есть и цветущий сад, и сумерки, и ворота дворца, — дымчатая обворожительная область, доступ к которой запрещен мне» (347). И этот последний образ — аллюзия к Блоку, к его очерку «Девушка розо­вой калитки и муравьиный царь» (1906). Здесь заверша­ется полемика с Блоком. Блоковская девушка розовой калитки — это олицетворение западного романтизма, его истории, начинающейся в рыцарские времена и за­канчивающейся в буржуазную эпоху. Западная буржуаз­ность неприемлема для Блока, но не только ей, а всей прекрасной застывшей западной легенде, которой он на самом деле обязан многим, он патетически противопо­ставляет неказистость и первобытную жизненность той легенды, которую он нашел у этнографа русской Сибири и которую он предпочитает. Девушке у розовой калитки, за которой открывается романтический ландшафт и мир средневековой легенды, Блок противопоставляет мура­вьиного царя таежной шаманской традиции и в заклю­чение своего очерка цитирует с восторгом: «Я шаманить буду с бубном, // Поцелую раскосые очи // И согрею темные бедра // На медвежьей белой шкуре. // Приходи,