Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Пестрые рассказы
.pdf
объяснит, что я за человек. Пожалуйте сюда! Григорий! —
крикнул он на улицу.
Гости спустились вниз. Через минуту в сени вошел со
двора кучер.
— Григорий! — обратился к нему брюнет. — Кто я буду?
— Хозяин — Семен Пантелеич…
— А какое во мне звание, и как я до этого звания достиг?
— Почетный гражданин, а до звания этого вы достигли
учением…
— Где я нахожусь и какая моя служба?
— Служите-с на фабрике купца Подщекина в механиках по
технической части, а жалованья вам положено три тысячи…
— Теперь поняли? А вот вам и мой билет! Приглашал на
свадьбу меня женихов отец, купец Синерылов, который теперь в пьяном виде…
— Голубчик мой! Милая ты моя душа! — заголосил шафер. — Чего же ты раньше этого не говорил?
— Гордый я человек… Самолюбие во мне… Прощайте-с!
— Ну, нет, стой… Грех, брат! Поворачивай оглобли, Семен Пантелеич! Теперь видно, что ты за человек такой…
Пойдем, выпьем за твое образование… для идеи…
Гордый человек нахмурился и пошел наверх. Через две
минуты он стоял уже у буфета и пил коньяк.
— Без гордости на этом свете не проживешь, — объяснял он. — Никому никогда не уступлю! Никому! Понимаю
себе цену. Впрочем, вам, невежам, не понять!
АЛЬБОМ
АЛЬБОМ
Титулярный советник Кратеров, худой и тонкий, как адмиралтейский шпиль, выступил вперед и, обратясь к Жмыхову, сказал:
— Ваше превосходительство! Движимые и тронутые
всею душой вашим долголетним начальничеством и отеческими попечениями...
51
— Более чем в продолжение целых десяти лет, — под-
сказал Закусин.
— Более чем в продолжение целых десяти лет, мы, ваши
подчиненные, в сегодняшний знаменательный для нас... тово... день подносим вашему превосходительству, в знак нашего уважения и глубокой благодарности, этот альбом с нашими портретами и желаем в продолжение вашей знаменательной жизни, чтобы еще долго-долго, до самой смерти, вы
не оставляли нас...
— Своими отеческими наставлениями на пути правды и
прогресса... — добавил Закусин, вытерев со лба мгновенно
выступивший пот; ему, очевидно, очень хотелось говорить,
и, по всей вероятности, у него была готова речь. — И да развевается, — кончил он, — ваш стяг еще долго-долго на поприще гения, труда и общественного самосознания!
По левой морщинистой щеке Жмыхова поползла слеза.
— Господа! — сказал он дрожащим голосом. — Я не
ожидал, никак не думал, что вы будете праздновать мой
скромный юбилей... Я тронут... даже... весьма... Этой ми-
А. П. ЧЕХОВ
нуты я не забуду до самой могилы, и верьте... верьте, друзья, что никто не желает вам так добра, как я... А ежели что
и было, то для вашей же пользы...
Жмыхов, действительный статский советник, поцеловался с титулярным советником Кратеровым, который не
ожидал такой чести и побледнел от восторга. Затем начальник сделал рукой жест, означавший, что он от волнения не
может говорить, и заплакал, точно ему не дарили дорогого
альбома, а, наоборот, отнимали... Потом, немного успокоившись и сказав еще несколько прочувствованных слов и
дав всем пожать свою руку, он, при громких радостных кликах, спустился вниз, сел в карету и, провожаемый благословениями, уехал. Сидя в карете, он почувствовал в груди наплыв неизведанных доселе радостных чувств и еще раз заплакал.
Дома ожидали его новые радости. Там его семья, друзья
и знакомые устроили ему такую овацию, что ему показалось,
52
что он в самом деле принес отечеству очень много пользы и
что не будь его на свете, то, пожалуй, отечеству пришлось
бы очень плохо. Юбилейный обед весь состоял из тостов,
речей, объятий и слез. Одним словом, Жмыхов никак не
ожидал, что его заслуги будут приняты так близко к сердцу.
— Господа! — сказал он перед десертом. — Два часа
тому назад я был удовлетворен за все те страдания, которые приходится переживать человеку, который служит,
так сказать, не форме, не букве, а долгу. Я за всё время
своей службы непрестанно держался принципа: не публика для нас, а мы для публики. И сегодня я получил высшую
награду! Мои подчиненные поднесли мне альбом... Вот!
Я тронут.
Праздничные физиономии нагнулись к альбому и стали
его рассматривать.
— А альбом хорошенький! — сказала дочь Жмыхова,
Оля. — Я думаю, он рублей пятьдесят стоит. О, какая прелесть! Ты, папка, отдай мне этот альбом. Слышишь? Я его
спрячу... Такой хорошенький.
После обеда Олечка унесла альбом к себе в комнату и
заперла его в стол. На другой день она вынула из него чиновников и побросала их на пол и вместо них вставила своих институтских подруг. Форменные вицмундиры уступили
свое место белым пелеринкам. Коля, сынок его превосходительства, подобрал чиновников и раскрасил их одежды
красной краской. Безусым нарисовал он зеленые усы, а безбородым — коричневые бороды. Когда нечего уже было
красить, он вырезал из карточек человечков, проколол им
булавкой глаза и стал играть в солдатики. Вырезав титулярного советника Кратерова, он укрепил его на коробке изпод спичек и в таком виде понес его в кабинет к отцу.
— Папа, монумент! Погляди!
Жмыхов захохотал, покачнулся и, умилившись, поцеловал взасос Колину щечку.
— Ну, иди, шалун, покажи маме. Пусть и мама посмотрит.
АЛЬБОМ
53
СМЕРТЬ ЧИНОВНИКА
В один прекрасный вечер не менее прекрасный экзекутор, Иван Дмитрич Червяков, сидел во втором ряду кресел и
глядел в бинокль на «Корневильские колокола». Он глядел
и чувствовал себя на верху блаженства. Но вдруг… В рассказах часто встречается это «но вдруг». Авторы правы:
жизнь так полна внезапностей! Но вдруг лицо его поморщилось, глаза подкатились, дыхание остановилось… он отвел
от глаз бинокль, нагнулся и.. апчхи!!! Чихнул, как видите.
Чихать никому и нигде не возбраняется. Чихают и мужики, и
полицеймейстеры, и иногда даже и тайные советники. Все
чихают. Червяков нисколько не сконфузился, утерся платочком и, как вежливый человек, поглядел вокруг себя: не
обеспокоил ли он кого-нибудь своим чиханьем? Но тут уж
пришлось сконфузиться. Он увидел, что старичок, сидевший
впереди него, в первом ряду кресел, старательно вытирал
свою лысину и шею перчаткой и бормотал что-то. В старичке Червяков узнал статского генерала Бризжалова, служащего по ведомству путей сообщения.
А. П. ЧЕХОВ
«Я его обрызгал! — подумал Червяков. — Не мой начальник, чужой, но все-таки неловко. Извиниться надо».
Червяков кашлянул, подался туловищем вперед и зашептал генералу на ухо:
— Извините, ваше-ство, я вас обрызгал… я нечаянно…
— Ничего, ничего…
— Ради бога, извините. Я ведь… я не желал!
— Ах, сидите, пожалуйста! Дайте слушать!
Червяков сконфузился, глупо улыбнулся и начал глядеть
на сцену. Глядел он, но уж блаженства больше не чувствовал. Его начало помучивать беспокойство. В антракте он подошел к Бризжалову, походил возле него и, поборовши робость, пробормотал:
— Я вас обрызгал, ваше-ство… Простите… Я ведь… не
то чтобы…
— Ах, полноте… Я уж забыл, а вы всё о том же! — сказал генерал и нетерпеливо шевельнул нижней губой.
54
«Забыл, а у самого ехидство в глазах, — подумал Червяков, подозрительно поглядывая на генерала. — И говорить
не хочет. Надо бы ему объяснить, что я вовсе не желал…
что это закон природы, а то подумает, что я плюнуть хотел.
Теперь не подумает, так после подумает!..»
Придя домой, Червяков рассказал жене о своем невежестве. Жена, как показалось ему, слишком легкомысленно
отнеслась к происшедшему; она только испугалась, а потом,
когда узнала, что Бризжалов «чужой», успокоилась.
— А все-таки ты сходи, извинись, — сказала она. — Подумает, что ты себя в публике держать не умеешь!
— То-то вот и есть! Я извинялся, да он как-то странно…
Ни одного слова путного не сказал. Да и некогда было разговаривать.
На другой день Червяков надел новый вицмундир, постригся и пошел к Бризжалову объяснить… Войдя в приемную генерала, он увидел там много просителей, а между
просителями и самого генерала, который уже начал прием
прошений. Опросив несколько просителей, генерал поднял
глаза и на Червякова.
— Вчера в «Аркадии», ежели припомните, ваше-ство, —
начал докладывать экзекутор, — я чихнул-с и… нечаянно
обрызгал… Изв…
— Какие пустяки… Бог знает что! Вам что угодно? —
обратился генерал к следующему просителю.
«Говорить не хочет! — подумал Червяков, бледнея. —
Сердится, значит… Нет, этого нельзя так оставить… Я ему
объясню…»
Когда генерал кончил беседу с последним просителем и
направился во внутренние апартаменты, Червяков шагнул
за ним и забормотал:
— Ваше-ство! Ежели я осмеливаюсь беспокоить вашество, то именно из чувства, могу сказать, раскаяния!.. Не нарочно, сами изволите знать-с!
Генерал состроил плаксивое лицо и махнул рукой.
— Да вы просто смеетесь, милостисдарь! — сказал он,
скрываясь за дверью.
СМЕРТЬ ЧИНОВНИКА
55
«Какие же тут насмешки? — подумал Червяков. — Вовсе тут нет никаких насмешек! Генерал, а не может понять!
Когда так, не стану же я больше извиняться перед этим фанфароном! Чёрт с ним! Напишу ему письмо, а ходить не стану! Ей-богу, не стану!»
Так думал Червяков, идя домой. Письма генералу он не
написал. Думал, думал — и никак не выдумал этого письма.
Пришлось на другой день идти самому объяснять.
— Я вчера приходил беспокоить ваше-ство, — забормотал он, когда генерал поднял на него вопрошающие глаза, —
не для того, чтобы смеяться, как вы изволили сказать. Я извинялся за то, что, чихая, брызнул-с… а смеяться я и не думал. Смею ли я смеяться? Ежели мы будем смеяться, так
никакого тогда, значит, и уважения к персонам… не будет…
— Пошел вон!! — гаркнул вдруг посиневший и затрясшийся генерал.
— Что-с? — спросил шёпотом Червяков, млея от ужаса.
— Пошел вон!! — повторил генерал, затопав ногами.
В животе у Червякова что-то оторвалось. Ничего не видя, ничего не слыша, он попятился к двери, вышел на улицу
А. П. ЧЕХОВ
и поплелся… Придя машинально домой, не снимая вицмундира, он лег на диван и… помер.
ТОЛСТЫЙ И ТОНКИЙ
На вокзале Николаевской железной дороги встретились
два приятеля: один толстый, другой тонкий. Толстый только
что пообедал на вокзале, и губы его, подернутые маслом,
лоснились, как спелые вишни. Пахло от него хересом и флерд'оранжем. Тонкий же только что вышел из вагона и был навьючен чемоданами, узлами и картонками. Пахло от него
ветчиной и кофейной гущей. Из-за его спины выглядывала
худенькая женщина с длинным подбородком — его жена —
и высокий гимназист с прищуренным глазом — его сын.
— Порфирий! — воскликнул толстый, увидев тонкого.— Ты ли это? Голубчик мой! Сколько зим, сколько лет!
56
— Батюшки! — изумился тонкий.— Миша! Друг дет-
ства! Откуда ты взялся?
Приятели троекратно облобызались и устремили друг на
друга глаза, полные слез. Оба были приятно ошеломлены.
— Милый мой! — начал тонкий после лобызания.— Вот
не ожидал! Вот сюрприз! Ну, да погляди же на меня хорошенько! Такой же красавец, как и был! Такой же душонок и
щеголь! Ах ты, господи! Ну, что же ты? Богат? Женат? Я уже
женат, как видишь... Это вот моя жена, Луиза, урожденная
Ванценбах... лютеранка... А это сын мой, Нафанаил, ученик
третьего класса. Это, Нафаня, друг моего детства! В гимназии вместе учились!
Нафанаил немного подумал и снял шапку.
— В гимназии вместе учились! — продолжал тонкий.—
Помнишь, как тебя дразнили? Тебя дразнили Геростратом за
то, что ты казенную книжку папироской прожег, а меня —
Эфиальтом за то, что я ябедничать любил. Хо-хо... Детьми
были! Не бойся, Нафаня! Подойди к нему поближе... А это
моя жена, урожденная Ванценбах... лютеранка.
Нафанаил немного подумал и спрятался за спину отца.
— Ну, как живешь, друг? — спросил толстый, восторженно глядя на друга.— Служишь где? Дослужился?
— Служу, милый мой! Коллежским асессором уже второй год и Станислава имею. Жалованье плохое... ну, да бог
с ним! Жена уроки музыки дает, я портсигары приватно из
дерева делаю. Отличные портсигары! По рублю за штуку
продаю. Если кто берет десять штук и более, тому, понимаешь, уступка. Пробавляемся кое-как. Служил, знаешь, в департаменте, а теперь сюда переведен столоначальником по
тому же ведомству... Здесь буду служить. Ну, а ты как? Небось уже статский? А?
— Нет, милый мой, поднимай повыше,— сказал толстый.— Я уже до тайного дослужился... Две звезды имею.
Тонкий вдруг побледнел, окаменел, но скоро лицо его
искривилось во все стороны широчайшей улыбкой; казалось, что от лица и глаз его посыпались искры. Сам он съе-
ТОЛСТЫЙ И ТОНКИЙ
57
жился, сгорбился, сузился... Его чемоданы, узлы и картонки
съежились, поморщились... Длинный подбородок жены
стал еще длиннее; Нафанаил вытянулся во фрунт и застегнул все пуговки своего мундира...
— Я, ваше превосходительство... Очень приятно-с!
Друг, можно сказать, детства и вдруг вышли в такие вельможи-с! Хи-хи-с.
— Ну, полно! — поморщился толстый.— Для чего этот
тон? Мы с тобой друзья детства — и к чему тут это чинопочитание!
— Помилуйте... Что вы-с...— захихикал тонкий, еще
более съеживаясь. Милостивое внимание вашего превосходительства... вроде как бы живительной влаги... Это вот,
ваше превосходительство, сын мой Нафанаил... жена Луиза, лютеранка, некоторым образом...
Толстый хотел было возразить что-то, но на лице у тонкого было написано столько благоговения, сладости и почтительной кислоты, что тайного советника стошнило. Он
отвернулся от тонкого и подал ему на прощанье руку.
А. П. ЧЕХОВ
Тонкий пожал три пальца, поклонился всем туловищем и
захихикал, как китаец: «хи-хи-хи». Жена улыбнулась. Нафанаил шаркнул ногой и уронил фуражку. Все трое были приятно ошеломлены.
ТРИ ГОДА
I
Было еще темно, но кое-где в домах уже засветились огни, и в конце улицы из-за казармы стала подниматься бледная луна. Лаптев сидел у ворот на лавочке и ждал, когда
кончится всенощная в церкви Петра и Павла. Он рассчитывал, что Юлия Сергеевна, возвращаясь от всенощной, будет
проходить мимо, и тогда он заговорит с ней и, быть может,
проведет с ней весь вечер.
58
Он сидел уже часа полтора, и воображение его в это
время рисовало московскую квартиру, московских друзей,
лакея Петра, письменный стол; он с недоумением посматривал на темные, неподвижные деревья, и ему казалось странным, что он живет теперь не на даче в Сокольниках, а в провинциальном городе, в доме, мимо которого каждое утро и
вечер прогоняют большое стадо и при этом поднимают
страшные облака пыли и играют на рожке. Он вспоминал
длинные московские разговоры, в которых сам принимал
участие еще так недавно, — разговоры о том, что без любви
жить можно, что страстная любовь есть психоз, что, наконец,
нет никакой любви, а есть только физическое влечение полов — и всё в таком роде; он вспоминал и думал с грустью,
что если бы теперь его спросили, что такое любовь, то он не
нашелся бы, что ответить.
Всенощная отошла, показался народ. Лаптев с напряжением всматривался в темные фигуры. Уже провезли архиерея в карете, уже перестали звонить, и на колокольне один
за другим погасли красные и зеленые огни — это была иллюминация по случаю храмового праздника, — а народ всё
шел, не торопясь, разговаривая, останавливаясь под окнами.
Но вот, наконец, Лаптев услышал знакомый голос, сердце его
сильно забилось, и оттого, что Юлия Сергеевна была не одна,
а с какими-то двумя дамами, им овладело отчаяние.
«Это ужасно, ужасно! — шептал он, ревнуя ее. — Это
ужасно!»
На углу, при повороте в переулок, она остановилась, чтобы проститься с дамами, и в это время взглянула на Лаптева.
— А я к вам, — сказал он. — Иду потолковать с вашим
батюшкой. Он дома?
— Вероятно, — ответила она. — В клуб ему еще рано.
Переулок был весь в садах, и у заборов росли липы, бросавшие теперь при луне широкую тень, так что заборы и ворота на одной стороне совершенно утопали в потемках; слышался оттуда шепот женских голосов, сдержанный смех, и
кто-то тихо-тихо играл на балалайке. Пахло липой и сеном.
ТРИ ГОДА
59
Шепот невидимок и этот запах раздражали Лаптева. Ему
вдруг страстно захотелось обнять свою спутницу, осыпать поцелуями ее лицо, руки, плечи, зарыдать, упасть к ее ногам,
рассказать, как он долго ждал ее. От нее шел легкий, едва уловимый запах ладана, и это напомнило ему время, когда он тоже веровал в бога и ходил ко всенощной и когда мечтал много
о чистой, поэтической любви. И оттого, что эта девушка не
любила его, ему теперь казалось, что возможность того счастья, о котором он мечтал тогда, для него утеряна навсегда.
Она с участием заговорила о здоровье его сестры Нины
Федоровны. Месяца два назад у его сестры вырезали рак, и
теперь все ждали возврата болезни.
— Я была у нее сегодня утром, — сказала Юлия Сергеевна, — и мне показалось, что за эту неделю она не то чтобы похудела, а поблекла.
— Да, да, — согласился Лаптев. — Рецидива нет, но с
каждым днем, я замечаю, она становится всё слабее и слабее и тает на моих глазах. Не пойму, что с ней.
— Господи, а ведь какая она была здоровая, полная,
краснощекая! — проговорила Юлия Сергеевна после минут-
А. П. ЧЕХОВ
ного молчания. — Ее здесь все так и звали московкой. Как
хохотала! Она на праздниках наряжалась простою бабой, и
это очень шло к ней.
Доктор Сергей Борисыч был дома; полный, красный, в
длинном ниже колен сюртуке и, как казалось, коротконогий,
он ходил у себя в кабинете из угла в угол, засунув руки в
карманы, и напевал вполголоса: «Ру-ру-ру-ру». Седые бакены у него были растрепаны, голова не причесана, как будто
он только что встал с постели. И кабинет его с подушками
на диванах, с кипами старых бумаг по углам и с больным
грязным пуделем под столом производил такое же растрепанное, шершавое впечатление, как он сам.
— Тебя желает видеть м-сье Лаптев, — сказала ему дочь,
входя в кабинет.
— Ру-ру-ру-ру, — запел он громче и, повернув в гостиную, подал руку Лаптеву и спросил: — Что скажете хорошенького?
60
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]