Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Пестрые рассказы
.pdf
трит как на своих, так и на чужих, но кредитом не пользуется. Под его почтительностью и смирением скрывается самое
иезуитское ехидство. Никто лучше его не умеет вовремя
подкрасться и цапнуть за ногу, забраться в ледник или
украсть у мужика курицу. Ему уж не раз отбивали задние
ноги, раза два его вешали, каждую неделю пороли до полусмерти, но он всегда оживал.
Теперь, наверно, дед стоит у ворот, щурит глаза на яркокрасные окна деревенской церкви и, притопывая валенками, балагурит с дворней. Колотушка его подвязана к поясу.
Он всплескивает руками, пожимается от холода и, старчески
хихикая, щиплет то горничную, то кухарку.
— Табачку нешто нам понюхать? — говорит он, подставляя бабам свою табакерку.
Бабы нюхают и чихают. Дед приходит в неописанный
восторг, заливается веселым смехом и кричит:
— Отдирай, примерзло!
Дают понюхать табаку и собакам. Каштанка чихает, крутит мордой и, обиженная, отходит в сторону. Вьюн же из почтительности не чихает и вертит хвостом. А погода великолепная. Воздух тих, прозрачен и свеж. Ночь темна, но видно
всю деревню с ее белыми крышами и струйками дыма, идущими из труб, деревья, посребренные инеем, сугробы. Всё
небо усыпано весело мигающими звездами, и Млечный Путь
вырисовывается так ясно, как будто его перед праздником
помыли и потерли снегом…
Ванька вздохнул, умокнул перо и продолжал писать:
«А вчерась мне была выволочка. Хозяин выволок меня за
волосья на двор и отчесал шпандырем за то, что я качал
ихнего ребятенка в люльке и по нечаянности заснул. А на
неделе хозяйка велела мне почистить селедку, а я начал с
хвоста, а она взяла селедку и ейной мордой начала меня в
харю тыкать. Подмастерья надо мной насмехаются, посылают в кабак за водкой и велят красть у хозяев огурцы, а
хозяин бьет чем попадя. А еды нету никакой. Утром дают
хлеба, в обед каши и к вечеру тоже хлеба, а чтоб чаю или
ВАНЬКА
11
щей, то хозяева сами трескают. А спать мне велят в сенях, а когда ребятенок ихний плачет, я вовсе не сплю, а качаю люльку. Милый дедушка, сделай божецкую милость,
возьми меня отсюда домой, на деревню, нету никакой моей
возможности… Кланяюсь тебе в ножки и буду вечно бога
молить, увези меня отсюда, а то помру…»
Ванька покривил рот, потер своим черным кулаком глаза
и всхлипнул.
«Я буду тебе табак тереть, — продолжал он, — богу
молиться, а если что, то секи меня, как сидорову козу.
А ежели думаешь, должности мне нету, то я Христа ради
попрошусь к приказчику сапоги чистить али заместо Федьки в подпаски пойду. Дедушка милый, нету никакой возможности, просто смерть одна. Хотел было пешком на деревню бежать, да сапогов нету, морозу боюсь. А когда вырасту
большой, то за это самое буду тебя кормить и в обиду никому не дам, а помрешь, стану за упокой души молить, всё
равно как за мамку Пелагею.
А Москва — город большой. Дома всё господские и ло-
А. П. ЧЕХОВ
шадей много, а овец нету, и собаки не злые. Со звездой тут
ребята не ходят и на клирос петь никого не пущают, а раз
я видал в одной лавке на окне крючки продаются прямо с
леской и на всякую рыбу, очень стоющие, даже такой есть
один крючок, что пудового сома удержит. И видал которые
лавки, где ружья всякие на манер бариновых, так что небось рублей сто кажное… А в мясных лавках и тетерева, и
рябцы, и зайцы, а в котором месте их стреляют, про то
сидельцы не сказывают.
Милый дедушка, а когда у господ будет елка с гостинцами, возьми мне золоченый орех и в зеленый сундучок спрячь.
Попроси у барышни Ольги Игнатьевны, скажи, для Ваньки».
Ванька судорожно вздохнул и опять уставился на окно.
Он вспомнил, что за елкой для господ всегда ходил в лес дед
и брал с собою внука. Веселое было время! И дед крякал, и
мороз крякал, а глядя на них, и Ванька крякал. Бывало, пре-
12
жде чем вырубить елку, дед выкуривает трубку, долго нюхает табак, посмеивается над озябшим Ванюшкой… Молодые
елки, окутанные инеем, стоят неподвижно и ждут, которой
из них помирать. Откуда ни возьмись, по сугробам летит
стрелой заяц… Дед не может, чтоб не крикнуть:
— Держи, держи… держи! Ах, куцый дьявол!
Срубленную елку дед тащил в господский дом, а там принимались убирать ее… Больше всех хлопотала барышня
Ольга Игнатьевна, любимица Ваньки. Когда еще была жива
Ванькина мать Пелагея и служила у господ в горничных,
Ольга Игнатьевна кормила Ваньку леденцами и от нечего
делать выучила его читать, писать, считать до ста и даже танцевать кадриль. Когда же Пелагея умерла, сироту Ваньку
спровадили в людскую кухню, к деду, а из кухни — в Москву, к сапожнику Аляхину…
«Приезжай, милый дедушка, — продолжал Ванька, —
Христом богом тебя молю, возьми меня отседа. Пожалей
ты меня сироту несчастную, а то меня все колотят и кушать страсть хочется, а скука такая, что и сказать нельзя, всё плачу. А намедни хозяин колодкой по голове ударил,
так что упал и насилу очухался. Пропащая моя жизнь, хуже
собаки всякой… А еще кланяюсь Алене, кривому Егорке и кучеру, а гармонию мою никому не отдавай. Остаюсь твой
внук Иван Жуков, милый дедушка приезжай».
Ванька свернул вчетверо исписанный лист и вложил его в
конверт, купленный накануне за копейку… Подумав немного,
он умокнул перо и написал адрес: «На деревню дедушке».
Потом почесался, подумал и прибавил: «Константину
Макарычу».
Довольный тем, что ему не помешали писать, он надел
шапку и, не набрасывая на себя шубейки, прямо в рубахе
выбежал на улицу…
Сидельцы из мясной лавки, которых он расспрашивал
накануне, сказали ему, что письма опускаются в почтовые
ящики, а из ящиков развозятся по всей земле на почтовых
ВАНЬКА
13
тройках с пьяными ямщиками и звонкими колокольцами.
Ванька добежал до первого почтового ящика и сунул драгоценное письмо в щель…
Убаюканный сладкими надеждами, он час спустя крепко
спал… Ему снилась печка. На печи сидит дед, свесив босые
ноги, и читает письмо кухаркам… Около печи ходит Вьюн и
вертит хвостом…
РЕПЕТИТОР
Гимназист VII класса Егор Зиберов милостиво подает
Пете Удодову руку. Петя, двенадцатилетний мальчуган в сером костюмчике, пухлый и краснощекий, с маленьким лбом
и щетинистыми волосами, расшаркивается и лезет в шкап за
тетрадками. Занятие начинается.
Согласно условию, заключенному с отцом Удодовым, Зиберов должен заниматься с Петей по два часа ежедневно, за
что и получает шесть рублей в месяц. Готовит он его во
II класс гимназии. (В прошлом году он готовил его в I класс,
А. П. ЧЕХОВ
но Петя срезался.)
— Ну-с... — начинает Зиберов, закуривая папиросу. —
Вам задано четвертое склонение. Склоняйте fructus!
Петя начинает склонять.
— Опять вы не выучили! — говорит Зиберов, вставая. —
В шестой раз задаю вам четвертое склонение, и вы ни в зуб
толконуть! Когда же, наконец, вы начнете учить уроки?
— Опять не выучил? — слышится за дверями кашляющий голос, и в комнату входит Петин папаша, отставной губернский секретарь Удодов. — Опять? Почему же ты не выучил? Ах ты, свинья, свинья! Верите ли, Егор Алексеич? Ведь
и вчерась порол!
И, тяжело вздохнув, Удодов садится около сына и засматривает в истрепанного Кюнера. Зиберов начинает экзаменовать Петю при отце. Пусть глупый отец узнает, как глуп
его сын! Гимназист входит в экзаменаторский азарт, нена-
14
видит, презирает маленького краснощекого тупицу, готов
побить его. Ему даже досадно делается, когда мальчуган отвечает впопад — так опротивел ему этот Петя!
— Вы даже второго склонения не знаете! Не знаете вы и
первого! Вот вы как учитесь! Ну, скажите мне, как будет звательный падеж от meus filius
1
?
— От meus filius? Meus filius будет... это будет...
Петя долго глядит в потолок, долго шевелит губами, но
не дает ответа.
— А как будет дательный множественного от dea
2
?
— Deabus... filiabus! — отчеканивает Петя.
Старик Удодов одобрительно кивает головой. Гимназист,
не ожидавший удачного ответа, чувствует досаду.
— А еще какое существительное имеет в дательном
abus? — спрашивает он.
Оказывается, что и «anima» — «душа» имеет в датель-
ном abus, чего нет в Кюнере.
— Звучный язык латинский! — замечает Удодов. —
Алон... трон... бонус... антропос... Премудрость! И всё
ведь это нужно! — говорит он со вздохом.
«Мешает, скотина, заниматься... — думает Зиберов. —
Сидит над душой тут и надзирает. Терпеть не могу контроля!»
— Ну-с, — обращается он к Пете. — К следующему разу
по латыни возьмете то же самое. Теперь по арифметике...
Берите доску. Какая следующая задача?
Петя плюет на доску и стирает рукавом. Учитель берет
задачник и диктует:
— «Купец купил 138 аршин черного и синего сукна за
540 руб. Спрашивается, сколько аршин купил он того и другого, если синее стоило 5 руб. за аршин, а черное 3 руб.?»
Повторите задачу.
Петя повторяет задачу и тотчас же, ни слова не говоря,
начинает делить 540 на 138.
1
Мой сын (лат.).
2
Богиня (лат.).
РЕПЕТИТОР
15
— Для чего же это вы делите? Постойте! Впрочем, так...
продолжайте. Остаток получается? Здесь не может быть
остатка. Дайте-ка я разделю!
Зиберов делит, получает 3 с остатком и быстро стирает.
«Странно... — думает он, ероша волосы и краснея. —
Как же она решается? Гм!.. Это задача на неопределенные
уравнения, а вовсе не арифметическая...»
Учитель глядит в ответы и видит 75 и 63.
«Гм!.. странно... Сложить 5 и 3, а потом делить 540 на 8?
Так, что ли? Нет, не то».
— Решайте же! — говорит он Пете.
— Ну, чего думаешь? Задача-то ведь пустяковая! — говорит Удодов Пете. — Экий ты дурак, братец! Решите уж вы
ему, Егор Алексеич.
Егор Алексеич берет в руки грифель и начинает решать.
Он заикается, краснеет, бледнеет.
— Эта задача, собственно говоря, алгебраическая, — говорит он. — Ее с иксом и игреком решить можно. Впрочем,
можно и так решить. Я, вот, разделил... понимаете? Теперь,
вот, надо вычесть... понимаете? Или вот что... Решите мне
А. П. ЧЕХОВ
эту задачу сами к завтраму... Подумайте...
Петя ехидно улыбается. Удодов тоже улыбается. Оба они
понимают замешательство учителя. Ученик VII класса еще
пуще конфузится, встает и начинает ходить из угла в угол.
— И без алгебры решить можно, — говорит Удодов, протягивая руку к счетам и вздыхая. — Вот, извольте видеть...
Он щелкает на счетах, и у него получается 75 и 63, что и
нужно было.
— Вот-с... по-нашему, по-неученому.
Учителю становится нестерпимо жутко. С замиранием
сердца поглядывает он на часы и видит, что до конца урока
остается еще час с четвертью — целая вечность!
— Теперь диктант.
После диктанта — география, за географией — закон божий, потом русский язык, — много на этом свете наук! Но вот,
наконец, кончается двухчасовой урок. Зиберов берется за
шапку, милостиво подает Пете руку и прощается с Удодовым.
16
— Не можете ли вы сегодня дать мне немного денег? —
просит он робко. — Завтра мне нужно взносить плату за
учение. Вы должны мне за шесть месяцев.
— Я? Ах, да, да... — бормочет Удодов, не глядя на Зиберова. — С удовольствием! Только у меня сейчас нету, а я вам
через недельку... или через две...
Зиберов соглашается и, надев свои тяжелые, грязные калоши, идет на другой урок.
О ЖЕНЩИНЫ, ЖЕНЩИНЫ!
Сергей Кузьмич Почитаев, редактор провинциальной газеты «Кукиш с маслом», утомленный и измученный, воротился из редакции к себе домой и повалился на диван.
— Слава богу! Я дома наконец… Отдохну душой здесь…
у домашнего очага, около жены… Моя Маша — единственный человек, который может понять меня, искренно посочувствовать…
— Чего ты сегодня такой бледный? — спросила его жена, Марья Денисовна.
— Да так, на душе скверно… Пришел вот к тебе и рад:
душой отдохну.
— Да что случилось?
— Вообще скверно, а сегодня в особенности. Петров не
хочет больше отпускать в кредит бумагу. Секретарь запьянствовал… Но всё это пустяки, уладится как-нибудь… А вот
где беда, Манечка… Сижу я сегодня в редакции и читаю
корректуру своей передовой. Вдруг, знаешь, отворяется
дверь и входит князь Прочуханцев, давнишний мой друг и
приятель, тот самый, что в любительских спектаклях всегда
первых любовников играет и что актрисе Зрякиной за один
поцелуй свою белую лошадь отдал. «Зачем, думаю, черти
принесли? Это недаром… Зрякиной, думаю, пришел рекламу делать…» Разговорились. То да се, пятое, десятое… Ока-
О ЖЕНЩИНЫ, ЖЕНЩИНЫ!
17
зывается, что не за рекламой пришел. Стихи свои принес
для напечатания…
«Почувствовал, говорит, я в своей груди огненный пламень и… пламенный огонь. Хочется вкусить сладость авторства…»
Вынимает из кармана розовую раздушенную бумажку и
подает…
«Стихи, говорит… Я, говорит, в них несколько субъективен, но все-таки… И Некрасов был субъективен…»
Взял я эти самые субъективные стихи и читаю… Чепуха
невозможнейшая! Читаешь их и чувствуешь, что у тебя глаза
чешутся и под ложечкой давит, словно ты жёрнов проглотил… Посвятил стихи Зрякиной. Посвяти он мне эти стихи, я
бы на него мировому подал! В одном стихотворении пять
раз слово «стремглав»! А рифма! Ландыше´й вместо ла´нды-
шей! Слово «лошадь» рифмует с «ношей»!
«Нет, говорю, вы мне друг и приятель, но я не могу поместить ваших стихов…»
«Почему-с?»
А. П. ЧЕХОВ
«А потому… По независящим от редакции обстоятельствам… Не подходят под программу газеты…»
Покраснел я весь, глаза стал чесать, соврал, что голова
трещит… Ну как ему сказать, что его стихи никуда не годятся? Он заметил мое смущение и надулся, как индюк.
«Вы, говорит, сердиты на Зрякину, а потому и не хотите
печатать моих стихов. Я понимаю… Па-анимаю, милостивый
государь!»
В лицеприятии меня упрекнул, назвал филистером, клерикалом и еще чем-то… Битых два часа читал мне нотацию. В конце концов пообещал затеять интригу против моей особы… Не простившись уехал… Такие-то дела, матушка! 4 декабря, на Варвару, Зрякина именинница — и стихи
должны появиться в печати во что бы то ни стало… Хоть
умри, да помещай! Напечатать их невозможно: газету осрамишь на всю Россию. Не напечатать тоже нельзя: Прочуханцев интригу затеет — и ни за грош пропадешь. Изволь-
18
ка теперь придумать, как выбраться из этого ерундистого
положения!
— А какие стихи? О чем? — спросила Марья Денисовна.
— Ни о чем… Ерунда… Хочешь, прочту? Начинаются
они так:
Сквозь дым мечтательной сигары
Носилась ты в моих мечтах,
Неся с собой любви удары
С улыбкой пламенной в устах…
А потом сразу переход:
Прости меня, мой ангел белоснежный,
Подруга дней моих и идеал мой нежный,
Что я, забыв любовь, стремглав туда бросаюсь,
Где смерти пасть… О, ужасаюсь!
И прочее… чепуха.
— Что же? Это стихи очень милые! — всплеснула руками Марья Денисовна. — Даже очень милые! Чем не стихи?
Ты просто придираешься, Сергей! «Сквозь дым… с улыбкой
пламенной»… Значит, ты ничего не понимаешь! Ты не понимаешь, Сергей!
— Ты не понимаешь, а не я!
— Нет, извини… Прозы я не понимаю, а стихи я отлично
понимаю! Князь превосходно сочинил! Отлично! Ты ненавидишь его, ну и не хочешь печатать!
Редактор вздохнул и постучал пальцем сначала по столу,
потом по лбу…
— Знатоки! — пробормотал он, презрительно улыбаясь.
И, взяв свой цилиндр, он горько покачал головой и вышел из дома…
«Иду искать по свету, где оскорбленному есть чувству
уголок… О женщины, женщины! Впрочем, все бабы одинаковы!» — думал он, шагая к ресторану «Лондон».
Ему хотелось запить…
О ЖЕНЩИНЫ, ЖЕНЩИНЫ!
19
СОН РЕПОРТЁРА
«Настоятельно прошу быть сегодня на костюмированном балу французской колонии. Кроме вас, идти некому. Дадите заметку возможно подробнее. Если же почему-либо
не можете быть на балу, то немедленно уведомьте — попрошу кого-нибудь другого. При сем прилагаю билет. Ваш...
(следует подпись редактора).
P.S. Будет лотерея-аллегри. Будет разыграна ваза, подаренная президентом Французской республики. Желаю
вам выиграть».
Прочитав это письмо Петр Семеныч, репортер, лег на диван, закурил папиросу и самодовольно погладил себя по
груди и по животу. (Он только что пообедал.)
— Желаю вам выиграть, — передразнил он редактора. — А на какие деньги я куплю билет? Небось денег на
расходы не даст, ска-атина. Скуп, как Плюшкин. Взял бы он
пример с заграничных редакций.. . Там умеют ценить людей.
Ты, положим, Стэнли, едешь отыскивать Ливингстона. Ладно.
Бери столько-то тысяч фунтов стерлингов! Ты, Джон Буль,
А. П. ЧЕХОВ
едешь отыскивать «Жаннетту». Ладно. Бери десять тысяч!
Ты идешь описывать бал французской колонии. Ладно. Бери... тысяч пятьдесят... Вот как за границей! А он мне прислал один билет, потом заплатит по пятаку за строчку и воображает... Ска-а-тина!...
Петр Семеныч закрыл глаза и задумался. Множество
мыслей, маленьких и больших, закопошилось в его голове.
Но скоро все эти мысли покрылись каким-то приятным
розовым туманом. Из всей щелей, дыр, окон медленно поползло во все стороны желе, полупрозрачное, мягкое...
Потолок стал опускаться... Забегали человечки, маленькие лошадки с утиными головками, замахало чье-то большое мягкое крыло, потекла река... Прошел мимо маленький наборщик с очень большими буквами и улыбнулся...
Все утонуло в его улыбке, и... Петру Семенычу начало
сниться.
20
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]