Образ православной России в автобиографических произведениях И.С. Шмелева «Лето Господне» и Б.К. Зайцева «Путешествие Глеба». Монография

Наталья с юных лет была привлекательной, легкой на подъем, беззаботной девушкой, училась в консерватории, однажды ее на­звали «яблонька цветущая» [4, с. 15]. «Юность у меня была при­ятная и легкая. Еще в Риге, где училась я в гимназии, меня девоч­ки звали удачницей» [Там же]. Так же легко судьба свела ее с му­жем Маркелом – не случайно она его называет, используя умень­шительно-ласкательную форму Маркуша; так же легко появился в ее жизни ребенок. Но чувства удовлетворенности от собствен­ной жизни она не смогла обрести даже рядом с покладистым, за­ботливым мужем, прекрасным отцом. При этом ее муж был рели­гиозным, и для героини это было вполне естественно: «На Стра­стной Маркуша водил меня к Борису и Глебу, на Двенадцать Евангелий – он был религиозен, я же и не знаю, думала я тогда о религии, или же нет. Евангелие, Страсти Господни и облик Хри­ста всегда трогали, но могла ли я назвать себя христианкою? Не смею сказать. Помню лишь, что и тогда чтение Евангелий меня растрогало» [Там же, с. 21].

Вторая часть романа посвящена переменам в жизни главной героини – прежде всего, духовному возрождению, которое проис­ходило под влиянием внешних обстоятельств. Уже во второй час­ти вместе с мужем и повзрослевшим сыном они отмечают Пасху: «Когда лысый о. Никодим с иконами, хоругвями, свечами золо­теющими опоясывает церковь, и ―Христос Воскресе‖ раздается, светлым, легким сердцем наполняется, и слезы на глазах» [Там же, с. 126]. В ее жизни начались потери – умер отец, не сумев пе­режить разорение его имущества крестьянами: «В молчании — благоговение. С ним отошел его последний вздох. Был первый час» [Там же, с. 154]. «Был первый час» – это аллюзия к право­славному богослужению, где первый час – это воспоминание суда над Иисусом Христом у Каиафы и Пилата, можно сказать – нача­ло крестного пути Христа. Именно смерть отца была первой крупной потерей в жизни Натальи. Смерть отца сподвигла саму героиню, ее мужа, друга семьи Георгия Александровича взяться за Псалтирь, читать ее по усопшему – это православная традиция. Этот момент отразился в душе главной героини особым образом «– ―И вины мои не сокрыты от Тебя… Стыд покрывает лицо мое‖ – я стала на колени и заплакала. Да, вины его не сокрыты, но сей­час стыд лица не покрывает. Горечь и спокойствие в его лице. А я вот маленькая, чуть не девочка у ног простертого моего пред веч­ностью отца. И горше, горше все я плакала. Это мое лицо стыд покрывает, это я мало любила и ласкала его, – ах, как мы ничтож­ны, равнодушны, и мы вспоминаем, узнаем, когда уж поздно» [Там же, с. 157]. После смерти отца Наталья с семьей вернулась в Москву, и там «началась vita nuova» [Там же, с. 160] в условиях революционных реалий, знакомых автору романа не понаслышке. В произведении есть детали автобиографии Зайцева, например, предреволюционная жизнь в деревне, учеба героя в Александров­ском военном училище; это, подчеркивают исследователи, вносит в текст элементы документальной достоверности. Жили они в доме у Георгиевского, трудно, порой совсем бедно. Вокруг шли

Один из первых исследователей творчества И. Шмелева, его друг философ Иван Ильин (часть «Праздники» посвящена ему и его супруге) писал об Иване Шмелеве, что он «певец России, изо­бразитель русского, исторически сложившегося душевного и ду­ховного уклада; и то, что он живописует, есть русский человек и русский народ – в его умилении и в его окаянстве» [59, с. 335]. Этим естеством для русского человека всегда являлась вера в Бо­га, стремление не утратить Его любовь нарушением заповедей, традиций. В поэме в прозе «Лето Господне», как на старинной фотографии, методично, выверенной рукой художника изображен традиционный уклад жизни православной семьи, где каждый день, месяц, год подчинены веками устоявшимся традициям хри­стианства, типичным для русского народа дореволюционной Рос­сии. Отраженный в произведении культ высокой духовности, ос­нованный на религиозности как черте русского национального менталитета, – характерный признак духовного реализма.

Относительно жанровой определенности произведения отметим, что, как перечисляет Н.С. Степанова, «Лето Господне» И.С. Шмелева вполне может быть названо «вспоминательной книгой», приближающейся к формам сказания; мифом, явью­сказкой (О. Михайлов); томом очерков дореволюционного русского быта (Г. Струве); «новым типом календарно-духовного текста», «примером феноменологической прозы» (Н.М. Солнцева); романом воспитания: «[―Лето Господне‖] автобиографично, главы его автор называл очерками, но по сути перед нами роман ―воспитания‖» [185, с. 197]. Продолжая классификацию, дополним это перечисление термином самого Шмелева «поэма в прозе», как наиболее часто встречающимся в работах исследователей, – данный термин закрепляет за поэмой значение лироэпического произведения, в котором воспевается православная Русь, чей образ создан согласно характерным для духовного реализма принципам отбора художественного материала: «главным предметом приложения авторского внимания является Святая Русь, а основной задачей – приобщение читателя к ценностям православия» [85, с. 117]. При этом для поэмы характерен «повышенный документализм», заключающийся в опоре на факт и не «на конструирование образа, а его воссоздание» [Там же, с. 118].

По наблюдению А.М. Любомудрова, «смысл и красота право­славных праздников, обрядов, треб, обычаев, остающихся неиз­менными из века в век, раскрыт настолько точно, что книга и для русских эмигрантов, для современного русского читателя стала настольной книгой, своеобразной энциклопедией» [84, с. 133]. Стоит заметить, что до революции 1917 года православные праздники (двунадесятые и великие) совпадали с государствен­ными. И вся жизнь России была подчинена церковному кругу праздников. «В свою очередь история православной религии – это часть реальной истории и культуры русского» [45, с. 17]. И. Ильин в книге «О тьме и просветлении» отмечает, что в поэме «Шмелев строит свою фабулу как бы на внешней эмпирической последовательности времен, а в сущности, идет вослед за кален­дарным годом русского Православия. Годовое вращение, этот столь привычный для нас и столь значительный в нашей жизни ритм жизни имеет в России свою внутреннюю, сразу климатиче­ски-бытовую и религиозно-обрядовую связь. И вот, в русской ли­тературе впервые изображается этот сложный организм, в кото­ром движение материального солнца и движение духовно­религиозного солнца срастаются и сплетаются в единый жизнен­ный ход» [59, с. 382]. При этом к материальному солнцу Ильин относит физическое солнце, «дававшее нам бурную весну, кале­ное лето, прощальную красавицу-осень, строго-грозную, но пре­красную и благодатную белую зиму» [Там же, с. 382]. Второе, «другое» солнце – «духовно-православное, дававшее весною – праздник светлого, очистительного Христова Воскресения, летом и осенью – праздники жизненного и природного благословения, зимою, в стужу – обетованное Рождество и духовно-бодрящее Крещение» [Там же]. Именно это солнце оживотворяет душу че­ловека; одно связано с другим, поскольку физическая жизнь и душевная, духовная неразделимы: «Шмелев показывает нам и всему остальному миру, как ложилась эта череда дву-солнечного вращения на русский народно-простонародный быт и как русская