Моя жизнь

Он оставил в передней калоши и, не снимая своей длин­ной, тяжелой шубы, пошел в кабинет. Тут он сел в кресло перед письменным столом и, прежде чем взяться за перо, минуты три думал о чем-то, заслонив глаза рукою, как от солнца, — точь-в-точь как это делал его сын, когда бывал не в духе. Лицо у него было грустное, задумчивое, с выра­жением той покорности, какую мне приходилось видеть на лицах только у людей старых и религиозных. Я стоял поза­ди, глядел на его лысину и на ямку в затылке, и для меня было ясно как день, что этот слабый, больной старик теперь в моих руках. Ведь во всей квартире, кроме меня и моего врага, не было ни души. Стоило бы мне только употребить немножко физической силы, потом сорвать часы, чтобы за­маскировать цели, и уйти черным ходом, и я получил бы не­измеримо больше, чем мог рассчитывать, когда поступал в лакеи. Я думал: едва ли когда представится мне более счастливый случай. Но вместо того, чтобы действовать, я совершенно равнодушно посматривал то на лысину, то на мех и покойно размышлял об отношениях этого человека к своему единственному сыну и о том, что людям, избалован­ным богатством и властью, вероятно, не хочется умирать...