Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Моя жизнь
.pdf
едешь. А погоди, что сегодня пассажирки запоют мне за этот
гробик! Уф! Дай-ка, брат, воды. Теперь слушай далее. Давать поручения принято, деньги же давать на расходы —
на-кося, выкуси! Потратил я денег тьму, а получу половину.
Я гробик этот пошлю Куркиным с горничной, а они теперь в
горе, стало быть, не время им думать о деньгах. Так и не получу. Напоминать же о долге, да еще дамам, — не могу, хоть
зарежь. Рубли еще так и сяк, хоть мнутся, да отдают, а копейки — пиши пропало. Ну-с, приезжаю я к себе на дачу.
Тут бы выпить хорошенько от трудов праведных, пожрать да
лечь — не правда ли? — но не тут-то было. Моя супружница
уж давно стережет. Едва ты поел суп, как она цап-царап раба божьего, и не угодно ли вам пожаловать куда-нибудь на
любительский спектакль или танцевальный круг. Протестовать не моги. Ты муж, а слово «муж» в переводе на дамский
язык значит тряпка, идиот и бессловесное животное, на котором можно ездить и возить клади, сколько угодно, не боясь вмешательства общества покровительства животных.
Идешь и таращишь глаза на «Скандал в благородном семействе» или «Мотю», аплодируешь по приказанию супруги и
чувствуешь, что ты вот-вот издохнешь. А на кругу гляди на
танцы и подыскивай для супруги танцоров, а если недостает
кавалера, то и сам изволь плясать кадриль. Танцуешь с
какой-нибудь кривулей ивановной, улыбаешься по-дурацки,
а сам думаешь: «Доколе, о господи?» Вернешься в полночь
из театра или с бала, а уж ты не человек, а дохлятина, хоть
брось. Но вот ты наконец достиг цели: разоблачился и лег в
постель. Закрывай глаза и спи... Отлично... Все так хорошо:
и тепло, и ребята за стеной не визжат, и супруги нет около, и
совесть чиста — лучше и не надо. Засыпаешь ты и вдруг... и
вдруг слышишь: дззз... Комары! Комары, будь они трижды,
анафемы, прокляты, комары!..
Отец семейства вскакивает и потрясает кулаками.
— Комары! Это казнь египетская, инквизиция! Дззз...
Дзюзюкает этак жалобно, печально, точно прощения просит, но так тебя подлец укусит, что потом целый час чешешь-
ОДИН ИЗ МНОГИХ
161
ся. Ты и куришь, и бьешь их, и с головой укрываешься — ничего не помогает! В конце концов плюнешь и отдашь себя на
растерзание: жрите, проклятые! Не успеешь ты привыкнуть
к комарам, как в зале супруга начинает со своими тенорами
разучивать романсы. Днем спят, а по ночам к любительским
концертам готовятся. О боже мой! Тенора — это такое мучение, что никакие комары не сравнятся.
Отец семейства делает плачущее лицо и поет:
— «Не говори, что молодость сгубила... Я вновь пред
тобою стою очарован». О, по-о-одлые! Всю душу мою вытянули! Чтобы их хоть немного заглушить, я на такой фокус
пускаюсь: стучу себе пальцем по виску около уха. Этак стучу
часов до четырех, пока не разойдутся... А только что они
разошлись, как новая казнь: пожалует донна супруга и
предъявляет на мою особу свои законные права. Она разлимонится там с луной да с своими тенорами, а я отдувайся.
Веришь ли, до того напуган, что, когда она входит ко мне ночью, меня в жар бросает и оторопь берет. Ох, дай-ка, брат,
еще воды... Ну-с, этак, не поспавши, встанешь в шесть часов
А. П. ЧЕХОВ
и марш на станцию к поезду. Бежишь, боишься опоздать, а
тут грязь, туман, холод, бррр! А приедешь в город, заводи
шарманку сначала. Так-то, брат... Жизнь, доложу я тебе,
анафемская, и врагу такой жизни не пожелаю! Понимаешь,
заболел! Одышка, изжога, вечно чего-то боюсь, желудок не
варит... одним словом, не жизнь, а грусть одна! И никто не
жалеет, не сочувствует, а как будто это так и надо. Даже
смеются. Дачный муж, дачный отец семейства, ну, так значит так ему и нужно, пусть околевает. Но ведь пойми, я животное, жить хочу! Тут не водевиль, а трагедия! Послушай,
если не даешь револьвера, то хоть посочувствуй!
— Я сочувствую.
— Вижу, как вы сочувствуете... Прощай... Поеду за
кильками и на вокзал.
— Ты где на даче живешь? — спрашивает приятель.
— На Дохлой Речке...
162
— Да, я знаю это место... Послушай, ты не знаешь там
дачницу Ольгу Павловну Финберг?
— Знаю... Знаком даже...
— Да что ты! — удивляется приятель, и лицо его принимает радостное, изумленное выражение. — А я не знал!
В таком случае... голубчик, милый, не можешь ли исполнить
одну маленькую просьбу? Будь другом, милый, Иван Иваныч! Ну, дай честное слово, что исполнишь!
— Что такое?
— Не в службу, а в дружбу. Умоляю, голубчик. Во-первых, поклонись Ольге Павловне, а во-вторых, свези ей одну
вещичку. Она поручила мне купить ручную швейную машину, а доставить ей некому. Свези, милый!
Дачный отец семейства с минуту тупо глядит на приятеля, как бы ничего не понимая, потом багровеет и начинает
кричать, топая ногами:
— Нате, ешьте человека! Добивайте его! Терзайте! Давайте машину! Садитесь сами верхом! Воды! Дайте воды!
Для чего я живу? Зачем?
СТРАХИ
За все время, пока я живу на этом свете, мне было страшно
только три раза.
Первый настоящий страх, от которого шевелились мои
волосы и по телу бегали мурашки, имел своей причиной ничтожное, но странное явление. Однажды, от нечего делать,
ехал я июльским вечером на почтовую станцию за газетами.
Вечер был тихий, теплый и почти душный, как все те однообразные июльские вечера, которые, раз начавшись, правильной, непрерывной чередой тянутся один за другим
неделю-две, иногда и больше, и вдруг обрываются бурной
грозой с роскошным, надолго освежающим ливнем.
Солнце давно уже село, и на всей земле лежала сплошная серая тень. В неподвижном, застоявшемся воздухе сгущались медово-приторные испарения трав и цветов.
СТРАХИ
163
Ехал я на простых, ломовых дрогах. За моей спиной, положив голову на мешок с овсом, тихо похрапывал сын садовника Пашка, мальчик лет восьми, которого я взял с собою на случай, если бы представилась надобность присмотреть за лошадью. Путь наш лежал по узкой, но прямой, как
линейка, проселочной дороге, которая, как большая змея,
пряталась в высокой густой ржи. Бледно догорала вечерняя
заря; светлая полоса перерезывалась узким неуклюжим облаком, которое походило то на лодку, то на человека, окутанного в одеяло...
Проехал я версты две-три, и вот на бледном фоне зари
стали вырастать один за другим стройные, рослые тополи;
вслед за ними заблистала река, и предо мною вдруг как по
волшебству раскинулась богатая картина. Нужно было остановить лошадь, так как наша прямая дорога обрывалась и
уж шла вниз по крутому, поросшему кустарником скату. Мы
стояли на горе, а внизу под нами находилась большая яма,
полная сумерек, причудливых форм и простора. На дне этой
ямы, на широкой равнине, сторожимое тополями и ласкае-
А. П. ЧЕХОВ
мое блеском реки, ютилось село. Оно теперь спало... Его
избы, церковь с колокольней и деревья вырисовывались из
серых сумерек, и на гладкой поверхности реки темнели их
отражения.
Я разбудил Пашку, чтоб он не свалился с дрог, и стал
осторожно спускаться.
— Приехали в Луково? — спросил Пашка, лениво поднимая голову.
— Приехали. Держи вожжи!..
Я сводил с горы лошадь и глядел на село. С первого же
взгляда меня заняло одно странное обстоятельство: в самом
верхнем ярусе колокольни, в крошечном окне, между куполом и колоколами, мерцал огонек. Этот огонь, похожий на
свет потухающей лампадки, то замирал на мгновение, то ярко вспыхивал. Откуда он мог взяться? Происхождение его
было для меня непонятно. За окном он не мог гореть, потому
что в верхнем ярусе колокольни не было ни икон, ни лам-
164
пад; там, как я знал, были одни только балки, пыль да паутина; пробраться в этот ярус было трудно, потому что ход в него из колокольни был наглухо забит.
Этот огонек мог скорее всего быть отражением внешнего света, но как я ни напрягал свое зрение, в громадном
пространстве, которое лежало передо мной, я не увидел,
кроме этого огня, ни одной светлой точки. Луны не было.
Бледная, совсем уже потухавшая полоска зари не могла отражаться, потому что окно с огоньком глядело не на запад, а
на восток. Эти и другие подобные соображения бродили в
моей голове все время, пока я спускался с лошадью вниз.
Внизу я сел на дроги и еще раз взглянул на огонек. Он попрежнему мелькал и вспыхивал.
«Странно, — думал я, теряясь в догадках. — Очень
странно».
И мною мало-помалу овладело неприятное чувство.
Сначала я думал, что это досада на то, что я не в состоянии
объяснить простого явления, но потом, когда я вдруг в ужасе отвернулся от огонька и ухватился одной рукой за Пашку,
ясно стало, что мною овладевает страх... Меня охватило
чувство одиночества, тоски и ужаса, точно меня против воли бросили в эту большую, полную сумерек яму, где я один
на один стоял с колокольней, глядевшей на меня своим
красным глазом.
— Паша! — окликнул я, закрывая в ужасе глаза.
— Ну?
— Паша, что это светится на колокольне?
Пашка поглядел через мое плечо на колокольню и зевнул.
— А кто ж его знает!
Этот короткий разговор с мальчиком несколько успокоил меня, но не надолго. Пашка, заметив мое беспокойство,
устремил свои большие глаза на огонек, поглядел еще раз на
меня, потом опять на огонек...
— Мне страшно! — прошептал он.
Тут уж, не помня себя от страха, я обхватил мальчика
одной рукой, прижался к нему и сильно ударил по лошади.
СТРАХИ
165
«Глупо! — говорил я себе. — Это явление страшно только потому, что непонятно... Все непонятное таинственно и
потому страшно».
Я убеждал себя и в то же время не переставал стегать
по лошади. Приехав на почтовую станцию, я нарочно проболтал со смотрителем целый час, прочел две-три газеты, но
беспокойство все еще не покидало меня. На обратном пути
огонька уже не было, но зато силуэты изб, тополей и гора, на
которую пришлось въезжать, казались мне одушевленными.
А отчего был тот огонек, до сих пор я не знаю.
Другой страх, пережитый мною, был вызван не менее
ничтожным обстоятельством... Я возвращался со свидания.
Был час ночи — время, когда природа обыкновенно погружена в самый крепкий и самый сладкий, предутренний сон.
В этот же раз природа не спала и ночь нельзя было назвать
тихой. Кричали коростели, перепелы, соловьи, кулички, трещали сверчки и медведки. Над травой носился легкий туман, и на небе мимо луны куда-то без оглядки бежали облака. Не спала природа, точно боялась проспать лучшие мгно-
А. П. ЧЕХОВ
вения своей жизни.
Я шел по узкой тропинке у самого края железнодорожной насыпи. Лунный свет скользил по рельсам, на которых
уже лежала роса. Большие тени от облаков то и дело пробегали по насыпи. Далеко впереди покойно горел тусклый
зеленый огонек.
«Значит, все благополучно...» — думал я, глядя на него.
На душе у меня было тихо, покойно и благополучно.
Шел я со свидания, спешить мне было некуда, спать не хотелось, а здоровье и молодость чувствовались в каждом вздохе, в каждом моем шаге, глухо раздававшемся в однообразном гуле ночи. Не помню, что я тогда чувствовал, но помню,
что мне было хорошо, очень хорошо!
Пройдя не больше версты, я вдруг услышал позади себя
однозвучный, похожий на журчанье большого ручья, рокот.
С каждой секундой он становился все громче и громче и
слышался все ближе и ближе. Я оглянулся: в ста шагах от
166
меня темнела роща, из которой я только что вышел; там насыпь красивым полукругом поворачивала направо и исчезала в деревьях. Я остановился в недоумении и стал ждать.
Тотчас же на повороте показалось большое черное тело, которое с шумом понеслось по направлению ко мне и с быстротою птицы пролетело возле меня, по рельсам. Прошло
меньше чем полминуты, и пятно исчезло, рокот смешался с
гулом ночи.
Это был обыкновенный товарный вагон. Сам по себе он
не представлял ничего особенного, но появление его одного, без локомотива, да еще ночью, меня озадачило. Откуда
он мог взяться и какие силы мчали его с такой страшной быстротой по рельсам? Откуда и куда он летел?
Будь я с предрассудками, я порешил бы, что это черти и
ведьмы покатили на шабаш, и пошел бы далее, но теперь это
явление было для меня решительно необъяснимо. Я не верил глазам своим и путался в догадках, как муха в паутине...
Я вдруг почувствовал, что я одинок, один как перст на
всем громадном пространстве, что ночь, которая казалась
уже нелюдимой, засматривает мне в лицо и сторожит мои
шаги; все звуки, крики птиц и шепот деревьев казались уже
зловещими, существующими только для того, чтобы пугать
мое воображение. Я как сумасшедший рванулся с места и,
не отдавая себе отчета, побежал, стараясь бежать быстрей и
быстрей. И тотчас же я услышал то, на что раньше не обращал внимания, а именно жалобный стон телеграфных проволок.
«Черт знает что! — стыдил я себя. — Это малодушие,
глупо!..»
Но малодушие сильнее здравого смысла. Я укоротил
свои шаги только, когда добежал до зеленого огонька, где
увидел темную железнодорожную будку и возле нее на насыпи человеческую фигуру, вероятно, сторожа.
— Ты видел? — спросил я, задыхаясь.
— Кого? Чаво ты?
— Тут вагон пробежал!..
СТРАХИ
167
— Видал... — проговорил мужик нехотя. — От товарного поезда оторвался. На сто двадцать первой версте уклон...
на гору поезд тащит. Цепи в заднем вагоне не выдержали, ну
он оторвался и назад... Поди теперь, догоняй!..
Странное явление было объяснено, и фантастичность
его исчезла. Страх пропал, и я мог продолжать путь дальше.
Третий хороший страх мне пришлось испытать, когда я
однажды ранней весною возвращался с тяги. Были вечерние сумерки. Лесная дорога была покрыта лужами от только
что бывшего дождя, и почва всхлипывала под ногами. Багровая заря сквозила через весь лес, крася белые стволы
берез и молодую листву. Я был утомлен и едва двигался.
Верстах в пяти-шести от дома, проходя лесной дорогой,
я неожиданно встретился с большой черной собакой из породы водолазов. Пробегая мимо, пес пристально посмотрел
на меня, прямо мне в лицо, и побежал дальше.
«Хорошая собака... — подумал я, — чья она?»
Я оглянулся. Пес стоял в десяти шагах и не отрывал глаз
от меня. Минуту мы, молча, рассматривали друг друга, затем
А. П. ЧЕХОВ
пес, вероятно польщенный моим вниманием, медленно подошел ко мне и замахал хвостом...
Я пошел дальше. Пес за мной.
«Чья эта собака? — спрашивал я себя. — Откуда?»
За 30–40 верст я знал всех помещиков и знал их собак.
Ни у одного из них не было такого водолаза. Откуда же он
мог взяться здесь, в глухом лесу, на дороге, по которой никто никогда не ездил и только возили дрова? Отстать от
какого-нибудь проезжего он едва ли мог, потому что по этой
дороге проезжать барам было некуда.
Я сел на пень отдохнуть и начал рассматривать своего
спутника. Он тоже сел, поднял голову и устремил на меня
пристальный взор... Он глядел и не моргал. Не знаю, под
влиянием ли тишины, лесных теней и звуков, или, быть может, вследствие утомления, от пристального взгляда обыкновенных собачьих глаз мне стало вдруг жутко. Я вспомнил
про Фауста и его бульдога и про то, что нервные люди ино-
168
гда вследствие утомления бывают подвержены галлюцинациям. Достаточно было этого, чтобы я быстро поднялся и
быстро пошел дальше. Водолаз за мной...
— Пошел прочь! — крикнул я.
Псу, вероятно, понравился мой голос, потому что он ве-
село подпрыгнул и побежал впереди меня.
— Пошел прочь! — крикнул я еще раз.
Пес оглянулся, пристально поглядел на меня и весело
замахал хвостом. Очевидно, его забавлял мой грозный тон.
Мне бы следовало приласкать его, но фаустовский бульдог
не выходил из моей головы, и чувство страха становилось
все острей и острей... Наступали потемки, которые меня
окончательно смутили, и я всякий раз, когда пес подбегал ко
мне и бил меня своим хвостом, малодушно закрывал глаза.
Повторилась та же история, что с огоньком в колокольне и с
вагоном: я не выдержал и побежал...
Дома у себя я застал гостя, старого приятеля, который,
поздоровавшись, начал мне жаловаться, что пока он ехал ко
мне, то заблудился в лесу, и у него отстала хорошая, дорогая
собака.
РАССКАЗ
НЕИЗВЕСТНОГО ЧЕЛОВЕКА
РАССКАЗ НЕИЗВЕСТНОГО ЧЕЛОВЕКА
I
По причинам, о которых не время теперь говорить подробно, я должен был поступить в лакеи к одному петербургскому чиновнику, по фамилии Орлову. Было ему около тридцати пяти лет, и звали его Георгием Иванычем.
К этому Орлову поступил я ради его отца, известного государственного человека, которого считал я серьезным врагом
своего дела. Я рассчитывал, что, живя у сына, по разговорам,
которые услышу, и по бумагам и запискам, какие буду находить
на столе, я в подробности изучу планы и намерения отца.
169
Обыкновенно часов в одиннадцать утра в моей лакейской трещал электрический звонок, давая мне знать, что
проснулся барин. Когда я с вычищенным платьем и сапогами приходил в спальню, Георгий Иваныч сидел неподвижно
в постели, не заспанный, а скорее утомленный сном, и глядел в одну точку, не выказывая по поводу своего пробуждения никакого удовольствия. Я помогал ему одеваться, а он
неохотно подчинялся мне, молча и не замечая моего присутствия; потом, с мокрою от умыванья головой и пахнущий
свежими духами, он шел в столовую пить кофе. Он сидел за
столом, пил кофе и перелистывал газеты, а я и горничная
Поля почтительно стояли у двери и смотрели на него. Два
взрослых человека должны были с самым серьезным вниманием смотреть, как третий пьет кофе и грызет сухарики. Это,
по всей вероятности, смешно и дико, но я не видел для себя
ничего унизительного в том, что приходилось стоять около
двери, хотя был таким же дворянином и образованным человеком, как сам Орлов.
У меня тогда начиналась чахотка, а с нею еще кое-что,
А. П. ЧЕХОВ
пожалуй, поважнее чахотки. Не знаю, под влиянием ли болезни, или начинавшейся перемены мировоззрения, которой я тогда не замечал, мною изо дня в день овладевала
страстная, раздражающая жажда обыкновенной, обывательской жизни. Мне хотелось душевного покоя, здоровья, хорошего воздуха, сытости. Я становился мечтателем и, как мечтатель, не знал, что собственно мне нужно. То мне хотелось
уйти в монастырь, сидеть там по целым дням у окошка и
смотреть на деревья и поля; то я воображал, как я покупаю
десятин пять земли и живу помещиком; то я давал себе слово, что займусь наукой и непременно сделаюсь профессором какого-нибудь провинциального университета. Я — отставной лейтенант нашего флота; мне грезилось море, наша
эскадра и корвет, на котором я совершил кругосветное плавание. Мне хотелось еще раз испытать то невыразимое чувство, когда, гуляя в тропическом лесу или глядя на закат
солнца в Бенгальском заливе, замираешь от восторга и в то
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]