Добавил:

ivanov666 Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.

Вуз:

Башкирский Государственный Аграрный Университет

Предмет:

[НЕСОРТИРОВАННОЕ]

Файл:

Метаморфоза слова. Теоретическая мысль Осипа Мандельштама

.pdf

Скачиваний:

Добавлен:

07.09.2026

Размер:

1 Мб

Скачать

☆

<<< < Предыдущая 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 2324 / 3424 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 > Следующая >>>

Подготовка восприятия 231

ся. Они сочли, что оно может быть разложено на средства изобразительности, тогда как оно складывается из органов восприятия. Ему следует всегда быть взрителях иглядеть всех чище, восприимчивей иверней, авнаши дни оно познало пудру, уборную ипоказывается сэстрады (Пастернак 1989–1992, 4: 367). Соотношение сил, управляющих творчеством, как бы становится на голову. Первенство получает не человек исостояние его души, которому он ищет выражения, аязык, которым он хочет его выразить. Язык, родина и вместилище красоты исмысла, сам начинает думать иговорить за человека ивесь становится музыкой, не в отношении внешне слухового звучания, но в отношении стремительности и могущества своего внутреннего течения (Пастернак 1989–1992, 3: 431).

Отметив этот удивительный акцент на рецептивности поэзии, можно задаться вопросом, есть ли в мандельштамовской поэтике разница между письмом ичтением — та разница, которую Нэнси Поллак отвергает. В «Разговоре о Данте» Мандельштам рассматривает письмо и чтение как ряд действий, производимых ипоэтом, и читателем на каждом уровне меняющегося ландшафта: «…После каждого полуоборота на отставленном носке пятки танцора хотя исмыкаются, но смыкаются каждый раз на новой паркетине икачественно различно» (3: 241). Остается, однако, неясным, существует ли качественное различие в действиях поэта ичитателя на всех этапах подобной периодизации «танца»? Как мы увидим далее, разница не только существует, но иявляется крайне существенной. Упирается эта разница, однако, внеобычайное умение воспринимать— вдар глубочайшей рецептивности, отличающий поэта от читателя.

Мысль Мандельштама в этом отношении очень гибка. Содной стороны, он, как отмечалось выше, уверен, что впроцессе чтения читатель следует за исчезающим поэтом, сознательно или неосознанно воспроизводя стадии генерации текста. Так, «инфернальная» стадия пробуждает вчитателе понимание нескончаемой референциальности поэтического

Теоретические открытия Мандельштама232

интертекста: для читателя ипоэта поэтический текст вравной степени представляет со бой и«наш опыт сего провалами, тропы иметафоры наших чувственных ассоциаций» (3: 389), и«клавишную прогулку по всему кругозору античности» (3:

220). На первый взгляд, нет никакой качественной разницы всиле непрекращающегося звука полузабытых фраз, потрясающих сознание ичитателя, ипоэта вэтом инфернальном пространстве: «Цитата не есть выписка. Цитата есть цикада. Неумолкаемость ей свойственна. Вцепившись ввоздух, она его не отпускает» (3: 220). Аналогичным образом, интуитивная стадия, на которой текст воспринимается как единое, неделимое ивместе с тем развивающееся и растущее тело, равно характерна для чтения идля письма. Имагинативная окраска ипостижение текста воображением (третья стадия) приводят ичитателя, и поэта к постижению общих характеристик текста (четвертая стадия), и именно тут желание найти всеобъединяющую организацию текста требует от читателя все больших усилий, чтобы развивалась способность «прислушиванья кволне» (3: 243). Ивсе же, действия автора иреципиента при этом все те же; письмо ичтение на этой четвертой стадии— «совместное держание времени— сотоварищами, соискателями, сооткрывателями его» (3: 238). Наконец, постижение музыкальной сути стихов как верификация поэтической метафоры предполагает действия, опять же общие для поэта ичитателя. Вчем же тогда следует искать разницу между поэтом и читателем? Может быть, их действия проходят одинаковые стадии, и единственное различие — вглубине иинтенсивности действий ичувств поэта на каждом уровне, т.е. различие коренится вглубине воздействия поэтических волн на поэтическое сознание?

Мандельштам дает на это двоякий ответ. Во-первых, различие зависит не только от глубины, но иот скорости действия смысловых сигналов текста: «Смысловые волнысигналы исчезают, исполнив свою работу; чем они сильнее, тем уступчивее, тем менее склонны задерживаться» (3:

217). На инфернальной стадии отличие поэта от читателя

Подготовка восприятия 233

проявляется вбыстроте осязаемых ассоциаций. «Учитель моложе ученика, потому что «бегает быстрее» (3: 220). Взаимоотношения читателя с автором любимой поэтической строчки неизменно остаются отношениями стем, кто тебя обгоняет 7. Врукописях «Разговора оДанте» мы

Во второй части «Разговора оДанте» Мандельштам описывает трагические последствия неспособности читателя уловить порыв. Говоря в более общем плане о человеческом опыте, он выделяет страх угрозы и неотвратимой катастрофы как потерю темпа именно вмомент наибольшего толчка кускорению. Порыв благоразумия, здоровья, жизни оставляет страдальца позади, как бы он ни старался уловить этот порыв; тело подвержено смерти, несмотря на все его старания жить — жизнь быстро проходит, итело неуклонно ветшает:

«Густота виолончельного тембра лучше всего приспособлена для передачи ожидания имучительного нетерпения. В мире не существует силы, которая могла бы ускорить движение меда, текущего из наклоненной склянки. Поэтому виолончель могла сложиться иоформиться только тогда, когда европейский анализ времени достиг достаточных успехов, когда были преодолены бездумные солнечные часы ибывший наблюдатель теневой палочки, передвигающейся по римским цифрам на песке, превратился в страстного соучастника дифференциальной муки и в страстотерпца бесконечно малых. Виолончель задерживает звук, как бы она ни спешила. Спросите у Брамса — он это знает. Спросите уДанта— он это слышал» (3: 245–246). «...погоня за ускользающей скоростью… Тот же ритм скачки дан здесь в скрытом виде — вглухих завываниях виолончели, которая из всех сил стремится выйти из ситуации идает звуковую картину еще более страшной, медленной погони, разлагая скорость на тончайшие фибры» (3: 247–248).

Приведенная цитата свидетельствует отом, что для Мандельштама порыв— это черта поэтического дискурса. Вто же время он убежден, что такой дуализм (форма— материя) — действие сил, конституирующих человеческую жизнь. Эта мысль наиболее четко сформулирована в черновых набросках к«Разговору»: описывая поворот иисчезновение Данте, Мандельштам приходит квыводу, что тот исчез, потому что стал «сам орудие вметаморфозе свертывающегося иразвертывающегося литературного времени» (3: 399). Мы уже обсуждали понятие времени иего различные направления на каждом уровне трансмутации поэтической материи. Отсюда ясно: то, что Мандельштам говорит вчерновых

Теоретические открытия Мандельштама234

находим описание (мыэти слова неоднократно приводили выше) имгновенного осознания авторского присутствия, иневозможности ответить на запрос читателя: «При помощи Данта мы это поймем. Но Дант нас не научит... он обернулся иуже исчез» (3: 399).

Образ Данте, который на каждом повороте ускользает или обгоняет читателя, предстает в наиболее захватывающей форме в конце «Разговора». Мандельштам использует описание дантовского удачливого игрока из «Чистилища», чтобы показать способность поэта превзойти своих читате-

набросках, появляется и в окончательном варианте «Разговора», аименно— порыв, пронзающий поэта, становится частью метаморфозы текста, иприсутствие поэта втексте становится неотделимым от порыва ивходит всаму ткань изменяющегося текста. Развивая эту мысль, Мандельштам блестяще владеет дантовским текстом. Цитируя «Рай», он обыгрывает мысль отом, насколько более спонтанно желание получать иотвечать на высших уровнях человеческого развития. Отрывок из дантовского текста приводится вподтверждение тезиса, что Данте свидетельствует всвоей поэзии о «рефлексологии речи». Это «до сих пор не созданная наука оспонтанном психофизиологическом воздействии слова на собеседников, на окружающих и на самого говорящего, атакже средства, которыми он передает порыв кговоренью, то есть сигнализирует светом внезапное желание высказаться» (3: 252):

«Подобно тому как зверь, накрытый попоной, нервничает ираздражается и только шевелящиеся складки материи выдают его недовольство, так же первосозданная душа (Адама) изъявила мне сквозь оболочку (света), до чего ей приятно ивесело ответить на мой вопрос…» («Рай» XXVI.97–102).

Реакция Адама на слово, которое он готов произнести, показана как радость от того, что его спросили иот того, что, отвечая, он углубляет отраженный свет в первосозданной душе. Радость эта сравнима с движением попоны, стягивающей и покрывающей зверя. То, что вживотном мире— ограничение, становится абсолютной свободой в «Рае». Ограничение на физическом уровне — способность расширения на высочайшем, интеллигибельном. Нервное животное состояние, попона преображаются вудивительное исвободное взаимопревращение света впланеты, апланет— вптиц: «В третьей части “Комедии” (“Paradiso”) я вижу настоящий кинетический балет» (3: 252).

Подготовка восприятия 235

лей. Появляется персонаж, только что выигравший вкости (т.е. игравший со смертью) ипрорывающийся сквозь шумную веселую толпу: «Но баловень счастья идет себе дальше, всех без различия выслушивает ипри помощи рукопожатий освобождается от назойливых приставал…» (3: 258–259).

Но между поэтом ичитателем существует более глу бокое различие даже втех случаях, когда читатель воспринимает взаимопроникающие волны-порывы, которые конституируют поэтическую текстуру, итакже, когда он становится частью эксперимента «подготовки глаза к апперцепции новых вещей» (3: 243). Дело втом, что для читателя порывы этих волн, перекрещивающиеся в каждом аспекте текста, исчезают как раз перед узнаванием. Поэт же по сути дела становится частью действия этих порывов, и сколь бы ни был читатель поглощен текстом, поэт встроен в него непосредственно еще ипотому, что он участвует всем своим сознанием ителом вмузыкальной подоснове поэтической работы (где поэт часто чистый реципиент). При этом музыкальную сторону поэзии Мандельштам сравнивает лишь схимией, растворяющей итрансформирующей не только сами элементы сознания, но также ум итело поэта:

Эта песнь осоставе человеческой крови, содержащей всебе

океанскую соль. Начало путешествия заложено всистеме

кровеносных сосудов. Кровь планетарна, солярна, солона…

<…> Обмен веществ самой планеты осуществляется вкро-

ви — и Атлантика всасывает Одиссея, проглатывает его

деревянный корабль (3: 238).

Mузыка здесь не извне приглашенный гость, но участница

спора; а еще точнее — она способствует обмену мнений,

увязывает его, благоприятствует силлогистическому пи-

щеварению, растягивает предпосылки исжимает выводы.

Роль ее ивсасывающая ирассасывающая,— роль ее чисто

химическая (3: 243).

Парадоксальным образом такая встроенность поэта всам текст (идаже скорее химическое растворeние внем) прояв-

Теоретические открытия Мандельштама236

ляется как исчезновение поэта — он ускользает, опережая собственное узнавание, это происходит раньше, чем читатель может наткнуться на его присутствие, т.е. непосредственно перед их потенциальным союзом ивзаимопроникновением.

Хотя гибридная текстура поэзии (созидающий порыв ипринимающая материя) является прообразом диалогиче- ского взаимоотношения между поэтом ичитателем, статус поэта характеризуется более сильной степенью единения стекстом, чем учитателя. Поэт— неотъемлемая часть быстро исчезающего порыва, за которым суждено следовать читателю. Роль поэта, таким образом, состоит не только вускорении иуглублении действия порывов, которое направлено на преобразование, воспроизводимое читателем. Для читателя поэт всегда будет оставаться интегральной составляющей текста, он исчезает, не давая читателю возможности достичь соравенства.

Согласно Мандельштаму, поэтическое действие имеет, однако, еще идругую стадию раскрытия, вкоторой читатель не участвует и которая не может переживаться как часть текстуальной стратегии. Эта стадия— письмо как таковое. Парадоксальным образом оно переживается вмандельштамовских текстах не как интенсивное действие, акак углубленная, сконцентрированная рецептивность. Органы рецепции напрягаются иподготавливаются предшествующими стадиями, апроцесс самого письма— это реализация способности получать иудерживать:

Он преисполнен чувством неизъяснимой благодарности

ктому кошничному богатству, которое падает ему вруки.

Ведь унего немалая забота: надо приуготовить простран-

ство для наплывов, надо снять катаракту с жесткого зре-

ния, надо позаботиться о том, чтобы щедрость изливаю-

щейся поэтической материи не протекла между пальцами,

не ушла впустое сито. Тут мало сказать списыванье— тут

чистописанье под диктовку самых грозных инетерпеливых

дикторов (3: 253).

Подготовка восприятия 237

Подчеркну, что Мандельштам ни в коем случае не настаивает на том, что опыт такой периодизации, подготавливающий органы рецепции, носит последовательный характер. Да, он придерживается указанной периодизации впервых шести главах «Разговора»; но вместе стем, наряду с иерархическими изменениями ландшафтов или поэтических пространств, созданных порывом и поэтической материей, он разрабатывает понятие «стояния времени». Всякая поэтическая метафора как поворот фразы, предполагает скоротечное присутствие ландшафтов; они активизируются, как синхронический опыт того, что вконечном счете оказывается переменной моделью различных представлений: «Но мне кажется, что метафора Данта обозначает стояние времени. Ее корешок не всловечке “как”, но вслове “когда”. Его quando звучит как соmе» (3: 257). Другими словами, высшую стадию рецептивности — процесс письма— нельзя считать последовательным продолжением предшествующей стадии; состояние письма предполагает развитую итренированную рецептивность, которой читатель втакой степени не располагает.

Гибридная природа поэзии предвосхищает модели письма ичтения, равно как имодели соприсутствия поэта ичитателя втексте. Подобно самой рецептивной материи, читатель преследует ускользающий порыв внутри поэтической текстуры. Парадоксальным образом читатель, реципиент, исполняет ироль отправителя; он путешествует за исчезающим порывом от ландшафта к ландшафту. Ипоэт участвует вэтом путешествии: он также последовал за порывом, но порыв не ускользнул от него, апопал ему вруки— он смог его удержать. Поэтому опыт, обретенный впутешествии, более глубок: сумев получить его, поэт стал частью порыва. Он появляется и исчезает в волнах текстуального узнавания; вот почему поэт «обернулся иуже исчез» (3: 399), «идет себе дальше… и… освобождается от назойливых приставал» (3: 258–259). Тем самым письмо для Мандельштама предполагает всю полноту рецептивности;

Теоретические открытия Мандельштама238

чтение же— это пробуждение рецептивности, конституирующей произведение искусства.

Какие же выводы может сделать из этого современная поэтика? Взгляд на поэзию как на воспитание рецептивности одновременно на нескольких уровнях сознания предполагает противостояние между учением Мандельштама и основными принципами теоретических позиций модернизма ипостструктурализма. Постоянно меняющееся «сообщение» впоэтологии Мандельштама не становится законченной конструкцией; поэзия оказывается дневником пробуждающихся ландшафтов, готовых реализоваться, инаиболее полная рецепция осуществляется только вмомент написания.

Современная поэтика все еще не готова принять или отвергнуть такое видение. Если отношения между автором ичитателем рассматривать исключительно как передачу сообщения иуправление им, то точку зрения Мандельштама на роль автора не представится возможным ни возродить, ни исследовать. Вопрос ставится, таким образом, оновой ориентации впоэтике.

.   

   

Делая акцент на процессах рецепции, Мандельштам исходит из той аксиомы, что сочинять стихи невозможно вне предшествующей поэтической культуры. Для раннего Мандельштама средоточие поэзии — в очаге, у которого собираются несколько близких друг другу поэтов различных эпох. Во внешнем же поэтическом мире идет непрекращающаяся борьба с враждебными традициями и с поэтами-недругами (см. главу II). В 1930-х гг. такое метафорическое описание двойственности, литературной любви исоперничества-битвы, предопределяет появление многомерной семантической структуры радикально отличных друг от друга интертекстуальных взаимодействий.

Интертекстуальность и поэтическая традиция 239

В то же время интертекстуальность — всегда личное осознание, родственное узнавание, но оно варьируется и трансформируется. Oтношения борьбы среди автономных цитаций на инфернальном уровне расширяются иперерастают вболее узнаваемые иназванные коды, помещающиеся втеснейшем соседстве на «мембране одного крыла» (3: 220). Образы помощи, которая приходит от Вергилия, поэтического отца-наставника, и одновременной борьбы смногочисленными голосами инфернального мира сменяются образами ироничных игроков имагинативного пространства, и, вконце концов, на сцену выходят мощные «сотоварищи, соискатели, сооткрыватели» (3: 238). Узнавание меняющихся адресатов приводит к осязанию перевоплощений, квстрече и прощанию на одном итом же клoчке ускользающегo времени: «Но Дант… сам орудие в метаморфозе свертывающегося и развертывающегося литературного времени, которое мы перестали слышать, но изучаем иусебя ина Западе как пересказ так называемых “культурных формаций”» (3: 399).

Необходимо подчеркнуть, что подобная драматизация интертекстуальности представляет собой вызов интертекстуальным версиям, особенно характерным для нынешнего теоретического пейзажа, главными представителями которого являются Ролан Барт, Юлия Кристева иХарольд Блум. Все эти теоретики понимают интертекстуальные отношения исключительно как потерю имени, как смерть, как борьбу, битву, обезличивание. Барт, например, адресуется непосредственно к неуловимой природе интертекстуальности, представляя литературный текст как «мираж цитаций», предполагающий множество других, уже анонимных текстов ипотерянных кодов (Barthes 1970: 16). Автономная природа бартовских интертекстуальных кодов вызывает некую дрожь даже у Джонатана Каллера, который всегда мужественно крепился, изучая «смерть» главного «говорящего субъекта», непосредственного автора текста: «Бартовское тавтологическое именование интертекста как dеjа lu

Теоретические открытия Мандельштама240

настолько разочаровывает, что не сулит ничего обнадеживающего» (Culler 1981: 108). Тем не менее «бартовское пространство для бесконечных ианонимных цитаций»— это логическое развитие якобсоновской позиции: «Направленность на сообщение как таковое, сосредоточение внимания на сообщении ради него самого» (Якобсон 1960: 356). Для Барта такая саморефлективность текста ради него самого или, как он ее называет, «интранзитивный» способ автоматического письма, отрицает авторство, и всякий текст становится безымянным: «Если очем-либо рассказывается ради самого рассказа, а не ради прямого воздействия на действительность, интранзитивно, т.е., в конечном счете, вне какой-либо функции, кроме символической деятельности как таковой, — то голос отрывается от своего источника, для автора наступает смерть, и здесь-то начинается письмо» (Барт 1989: 383).

Барт стремится приложить это описание ко всякому художественному тексту, где голоса, цитируемые в каждом слове истрочке, не имеют корней иимени. Кристева, однако, относит такое видение интертекста куниверсуму европейского литературного авангарда иврезультате бессознательно сужает силу многослойного анонимного поля до особой сферы радикального политического письма, составляющего для нее совесть искусства. Отсюда, по ее мысли, свободный интерпретатор читающий исочиняющий текст, противостоит окончательно побежденной иотброшенной традиции, сформировавшей буржуазный мир. Умерщвляя коды прошлого, авангардное письмо обещает освобождение, угрозу ему несут лишь призраки без рода иимени. Это состояние описал внесколько ином, но не менее мрачном контексте Френсис Скотт Фитцджеральд. «Новый мир, вещественный, но не реальный, ижалкие призраки, дышащие мечтами, бесцельно скитались внем…» (Fitzgerald 1925: 162; перевод мой. — Е. Г.). Не всех критиков устроит подобная реинтерпретация бартовского пространства разобщенности ипотерянных ис-

<<< < Предыдущая 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 2324 / 3424 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 > Следующая >>>

Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]