Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Лунной ночью. Повести и рассказы
.pdf
ЖИЗНЬ
Рождественская сказка
I
В глухой чаще старого мрачного леса, над серым, мшистым, кочковатым болотом, стояла сосна. Солнце почти
никогда не заглядывало в это сырое место. Лишенная с
детства живительного света и тепла, всегда окутанная
ядовитыми болотными испарениями, она выросла уродливым деревом, с искривленным корявым стволом, с пожелтевшей, иссыхающей хвоей. Днем у ее кривых корней скользили бурые ящерицы, а ночью под ее жидкой
сенью бесшумно пролетали хищные совы. Часто зимней
ночью, когда деревья, занесенные сплошной пеленой
снега, трещали от жестокой стужи, сосна слышала голодный вой волков и видела их яркие глаза. Когда ветер стонал и рыдал по вершинам старого мрачного леса, в унылом скрипе сосны слышалась накопленная годами жалоба: «Как скучно, как страшно жить!»
В том же лесу, на опушке, вблизи оживленной дороги
у прохладного журчащего ручья, красовалась стройная
зеленая елочка. Привольно и весело росла она, то ласкаемая горячими поцелуями летнего солнца, то сверкая
каждым алмазом своего снежного убора в лунные зимние ночи. С утра до вечера в ее ароматных, смолистых
ветвях звонко перекликалось пернатое царство, а ночью
чутко дремало, дожидаясь рассвета. Дорога, возле которой стояла елочка, никогда не пустела. То и дело по ней
тянулись длинные обозы, двигались пешеходы, изредка
471
Александр КУПРИН
пролетали нарядные экипажи. Ни от чьих глаз не ускользала красавица елочка. Каждый с удовольствием любовался ею и говорил: «Какое прелестное деревцо», а елочка
вместе с ними, трепеща от избытка жизни и ласки, шептала: «О, как прекрасна жизнь! Как хороши люди!»
II
Светлый, жаркий полдень. По пыльной раскаленной
дороге бредет усталыми старческими шагами богомолец.
Его разбитое тело просит отдыха, обожженные солнцем
глаза ищут тени, запекшиеся губы жаждут воды. Завидев
приветливую тень елочки, он ускоряет шаги. Еще минута – и берестяной ковшик богомольца уже зачерпывает
студеную воду ручья. Старик долго и жадно пьет, не отрываясь от ковшика, и потом сладкая дремота на мягкой
и сочной траве охватывает его обессилевшее тело. Чувствует он, засыпая, смолистый аромат тенистых еловых
ветвей, слышит над собою точно уходящий вдаль птичий
щебет, и губы его умиленно шепчут: «Вся премудростию
сотворил…» А елочка, ласково простирая над спящим
свой прохладный шатер, точно заботливая мать, склонившаяся над любимым ребенком, баюкает старика тихим
шелестом… Благоуханная, теплая весенняя ночь. Точно
заколдованный, замер лес, весь облитый, весь посеребренный сияющим небом. Страстная, торжествующая,
гремит и рассыпается над лесом соловьиная песнь. И звуки, и аромат, и сиянье, и тени o все слилось в одну общую
гармонию весенней любви. Под стройной елочкой прижались друг к другу двое влюбленных. Охваченные красотой этой чудной ночи, они боятся нарушить словом
472
ЛУННОЙ НОЧЬЮ
или даже поцелуем ее очарованье. Их мысли, их чувства,
каждое биение их переполненных сердец сливается в
одном аккорде с весенней гармонией. Молодая стройная
елочка слышит и понимает эту вечно юную, вечно прекрасную гармонию и, задыхаясь от счастья, шепчет: «О,
как прекрасна жизнь! Как хороши люди!»
Нет! Уродливая, искривленная сосна ничего подобного не видела в своем сыром углу. Редко, очень редко заглядывал туда человек, а если и заглядывал, то с нехорошими мыслями и недобрым лицом. Приходили иногда в
черные ненастные ночи, во время проливного дождя,
мужики-лесокрады, и сосне казалось, что они своими
трусливыми, воровскими движениями и ухватками –
родные братья хищным волкам. Иногда пробирался
сквозь чащу бродяга. Преступление и боязнь погони заставляли его искать убежища в этом мрачном месте.
III
Однажды, в холодное осеннее утро, через серую пелену тяжелого тумана донеслись до сосны незнакомые ей
до сих пор оживленные, веселые звуки: топот и ржанье
коней, звонкий, задыхающийся лай собак, возбужденные
крики, резкие ноты рожков. Звуки приближались, и сосна вся обратилась в тревожное ожидание. Вдруг из лесной чащи выскочил олень, прекрасное животное на длинных, стройных ногах, дрожащее от испуга и бешеной
скачки; следом за ним, в сотне шагов, виднелись собаки,
зарьявшие от бега, с красными высунутыми языками.
Благородное животное на секунду остановилось у корней
473
Александр КУПРИН
сосны. В то же мгновение навстречу ему, прорезав плотную завесу тумана, сверкнул красный огонь. Лес встрепенулся от раската выстрела, и олень, сделав несколько судорожных скачков, повалился на бок. Он дрожал всем
телом. В его черных больших глазах, полных слез, выражалось столько страданий, мольбы и упрека, что рука
охотника, занесенная над его жертвой, дрогнула пред
ударом. Поздно вечером по запаху кровавых следов сбежалась к сосне стая отощавших волков. Они не нашли
ничего и завыли, подняв свои головы кверху. Когда же ветер застонал и зарыдал по верхушкам старого мрачного
бора, в унылом скрипе сосны послышалась накопленная
годами жалоба:
– Как скучно, как страшно жить!
IV
Так шли года. По-прежнему сосна и елочка повторяли
свою песню, по-прежнему сосна, склоняясь все ниже и
ниже к ядовитому болоту, видела только мрачную жизнь
непросветной лесной чащи, по-прежнему елочка радовалась солнцу, теплу, воздуху и простору.
В один сверкающий зимний день на опушку леса пришло два человека в полушубках с топорами в руках.
– Вот славное деревцо! – сказал один из них.
Другой, не говоря ни слова, сбросил с себя полушубок.
Блеснул топор… Елочка вся затряслась от сильного удара,
и с ветвей ее плавно посыпались хлопья снега. Елочка лишилась сознания.
Вечером она очнулась в роскошном двухсветном зале.
Гигантские люстры и бесчисленные канделябры бросали
474
ЛУННОЙ НОЧЬЮ
от себя потоки света. Елочка стояла посредине всего этого блеска, украшенная сотнями свечей, золотыми и серебряными лентами, сверкающими погремушками, дорогими подарками, китайскими фонариками и целой коллекцией плюшевых птиц, жуков из фольги, стрекоз,
пестрых бабочек и рыбок. Вокруг елки сновала, под веселые звуки музыки, тысячная толпа разряженных детей, с
разгоревшимися от восторга глазками, со звонким хохотом и громкими восклицаниями… Детский праздник с
каждой минутой становился шумнее и веселее. Дети составили хоровод и с шумным восторгом танцевали вокруг елочки, и она шептала, сияя огнями:
– О, как прекрасна жизнь! Как хороши люди!..
V
В ту же ночь, когда елочка была царицей детского
праздника, в мрачной чаще старого леса произошло ужасное дело: на корявых сучьях уродливой сосны покончил
свою печальную жизнь какой-то бесприютный скиталец.
С тех пор это место зовется в народе проклятым и
люди далеко обходят его. Все ниже и ниже склоняется
над болотом, покрываясь красной ржавчиной от его испарений, старая сосна; ее листва совсем высохла и пожелтела, ствол стал еще уродливее.
– Как скучно, как страшно жить! – неумолчно ропщет она…
А на месте срубленной елочки вырастают уже молодые, свежие побеги.
<1895>
ЛОКОН
Представьте себе серьезное, неподвижное лицо в виде
вытянутого книзу четырехугольника. Дополните лицо
черной бородой в форме лопаты, лысиной, над которой
вьется редкий пух, и большими синими консервами. Затем вообразите это лицо приставленным к маленькой,
хилой, облеченной в длинной сюртук фигурке – и перед
вами получится довольно точное изображение внешности Петра Илиодоровича Нарциссова, одного из деятельных сотрудников «Приволжского листка».
Ядро редакции, в тесном смысле, составляли мы трое:
я, в качестве специального» заимствователя», под громким названием «обозревателя внутренней жизни», Петр
Илиодорович – единственный в городе репортер, а также «наш собственный корреспондент» изо всех мест
земного шара, начиная с ближайшего уездного городка и
кончая Калькуттой и Чикаго, и Сашенька Крикуновский,
желчный и великодушный чудак, энциклопедист, «катавший» в листке ежедневные передовицы по всем отраслям науки, искусства, философии и политики. Четвертым
и – надо сознаться – самым ревностным сотрудником
«Приволжского листка» были ножницы, громадные, заржавевшие ножницы, которые вечно кто-нибудь «кудато затаскивал», что служило частым поводом к оживленным редакционным прениям.
В шесть часов вечера мы собирались в редакцию в
ожидании курьерского поезда, привозившего московскую и петербургскую почту. Зимою, по случаю снежных
заносов, это ожидание иногда затягивалось на час и даже
477
Александр КУПРИН
на два. Тогда все мы втроем садились вокруг пылающего
камина. К нашей компании присоединялся Цезарь, старый, подслеповатый черный сеттер, принадлежавший
редактору. Он подходил к нам своей подагрической походкой на несгибающихся ногах, тыкал каждого из нас в
руку своим холодным и мокрым носом и затем со старческими вздохами укладывался поближе к огню.
Вот в эти-то вечерние часы Петр Илиодорович и являлся жертвою нашего скучающего остроумия. То мы
выдумывали, что редактор распорядился выдать нам всем
по сто рублей авансом, то уверяли Петра Илиодоровича,
что утром приезжал в редакцию и спрашивал его какойто сердитый генерал, то сочиняли целые фантастические
истории по поводу его любвеобильного сердца.
Кто увидал бы, как Петр Илиодорович пробирается
по улице бочком и сгорбившись, осторожною и спотыкающейся походкой, похожей на походку слепого, тот
невольно улыбнулся бы, услышав, что наш почтенный сотрудник являлся героем постоянных и многочисленных
романов. Но это было так. Сам Петр Илиодорович со
значительными движениями бровей рассказывал нам
иногда про свои победы. В этих таинственных рассказах
фигурировали то Баден-Баден и богатая иностранная
графиня, то ревнивый муж и отчаянный прыжок Петра
Илиодоровича в окно третьего этажа, то какая-то дочь
родителей-миллионеров, покушавшаяся на самоубийство вследствие безнадежной любви.
Отличительною чертой в характере Петра Илиодоровича было то, что он не замечал, когда над ним смеются,
и всегда на наши коварно-осторожные вопросы отвечал
с самым искренним простосердечием. Однажды, от нечего делать, мы решили проследить, кто такая на самом
478
ЛУННОЙ НОЧЬЮ
деле таинственная и прекрасная Степанида, о которой
Петр Илиодорович с многозначительной мимикой и
красноречивыми фигурами умолчания говорил нам в
продолжение целого месяца. С этой целью мы внезапно,
без приглашения, нагрянули в квартиру нашего товарища. Петр Илиодорович ужасно нам обрадовался, растерянно засуетился по комнате, не зная, где нас посадить, и
закричал в отворенную дверь: «Степанида! Степанида!
Самовар скорее!» Мы с нетерпением устремили глаза на
двери и так и покатились со смеху, когда в комнату вошла громадная баба лет тридцати шести, рябая, курносая, похожая на переодетого солдата. Петр Илиодорович
догадался о причине нашего смеха, но слишком поздно…
Последнею зимою в наш город приехала бродячая
цирковая труппа, состоявшая всего, кажется, из шести
человек. В середине зимы к ней присоединилась, в качестве гастролерши, мисс Мей – девица американского
или английского происхождения, практиковавшая на
арене цирка опыты гипнотического внушения, отгадывания мыслей и чудеса необычайного и внезапного увеличения в весе тела. Надо отдать ей справедливость, она
была прехорошенькая – сильная, краснощекая и смешливая брюнетка с живыми глазами, темным пушком на
верхней губе и великолепными зубами.
Дня два или три спустя после ее первого дебюта Петр
Илиодорович, придя в редакцию, казался особенно проникнутым серьезностью и загадочностью. Мы ждали, что
будет. Петр Илиодорович молчал с четверть часа, усердно
переписывая какую-то заметку. Потом он внезапно приподнял голову, посмотрел на нас поверхочков и медленно
произнес:
– Того… в цирке вчера был… Мы молчали.
479
Александр КУПРИН
– Какая хорошенькая!.. Англичанка-то… Меня ей вче-
ра представили…
– Как же вы с нею, Петр Илиодорович, разговарива-
ли? – спросил я. – Ведь вы, кажется, по-французски-то…
– Ну вот, – обиделся Петр Илиодорович, – настолькото я понимаю, чтобы того…Салонный-то разговор… пригласила бывать у нее от четырех до шести…
– Значит, с победою, Петр Илиодорович? – вставил
невинным тоном Сашенька.
– Ну вот… вы сейчас и с победою, – законфузился, однако не без удовольствия, Нарциссов. – Как вы, ей-богу,
господа, нескромны относительно женщин!.. С этих пор
для нашего почтенного коллеги начался целый ряд мытарств. Он лез из кожи вон, раздавая билеты на бенефис
черноглазой мисс, ежедневно приносил вредакцию пламенные и длинные заметки об ее удивительных номерах,
заметки, от которых редактор, благодаря их рекламному
характеру, оставлял не более трех строчек, торчал вечно
за кулисами цирка и вообще был в это время как будто
бы несколько ненормальным.
Впрочем, по-видимому, он совершенно не пользовался успехом у прекрасной мисс. По крайней мере, выходя
однажды из цирка и случайно подслушав разговор Петра
Илиодоровича с мисс Мей, которую он провожал до коляски, я почти в этом убедился.
– Мадемуазель, – говорил Петр Илиодорович какимто необыкновенно нежным сюсюкающим голоском, забегая то с левой, то с правой стороны, – мадемуазель, жесюи ажурдюи аншанте пар ву. Ву зет экстраординер. Ком
юн деесс!.. Ту ля пюблик осей, ком муа…
1
Я сегодня очарован вами. Вы необыкновенны. Вы богиня!.. Вся
публика тоже, как и я… – Искаж. фр.
1
480
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]