Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Лунной ночью. Повести и рассказы
.pdf
ЛУННОЙ НОЧЬЮ
одной только живой и немного подпрыгивающей походке, узнала, что, история с кустами кончилась благополучно… Действительно, Алмазов был весь в пыли и едва держался на ногах от усталости, и голода, но лицо его сияло
торжеством одержанной победы.
– Хорошо! Прекрасно! – крикнул он еще за десять
шагов в ответ на тревожное выражение женина лица. –
Представь себе, приехали мы с ним к этим кустам. Уж
глядел он на них, глядел, даже листочек сорвал и пожевал.
«Что это за дерево?» – спрашивает. Я говорю: «Не знаю,
ваше-ство». – «Березка, должно быть?» – говорит. Я отвечаю: «Должно быть, березка, ваше-ство». Тогда он повернулся ко мне и руку даже протянул. «Извините, говорит, меня, поручик. Должно быть, я стареть начинаю,
коли забыл про эти кустики». Славный он, профессор, и
умница такой. Право, мне жаль, что я его обманул. Один
из лучших профессоров у нас. Знания – просто чудовищные. И какая быстрота и точность в оценке местности –
удивительно!
Но Вере было мало того, что он рассказал. Она заставляла его еще и еще раз передавать ей в подробностях весь
разговор с профессором. Она интересовалась самыми
мельчайшими деталями: какое было выражение лица у
профессора, каким тоном он говорил про свою старость,
что чувствовал при этом сам Коля…
И они шли домой так, как будто бы, кроме них, никого на улице не было: держась за руки и беспрестанно смеясь. Прохожие с недоумением останавливались, чтобы
еще раз взглянуть на эту странную парочку…
Николай Евграфович никогда с таким аппетитом не
обедал, как в этот день… После обеда, когда Вера принес-
221
Александр КУПРИН
ла Алмазову в кабинет стакан чаю, – муж и жена вдруг
одновременно засмеялись и поглядели друг на друга.
– Ты – чему? – спросила Вера.
– А ты чему?
– Нет, ты говори первый, а я потом.
– Да так, глупости. Вспомнилась вся эта история с си-
ренью. А ты?
– Я тоже глупости, и тоже – про сирень. Я хотела сказать, что сирень теперь будет навсегда моим любимым
цветком…
<1894>
НЕГЛАСНАЯ РЕВИЗИЯ
Иван Петрович был еще сравнительно молод, но уже
в достаточной степени строг и справедлив. Всегда безукоризненно и солидно одетый, с серьезным лицом, украшенным модною бородкой-клинушком, с бесстрастным
взглядом холодных глаз, с почтительной, хотя и твердой
речью – он был гордостью начальства, надеждою всего
департамента.
Этому многообещающему молодому человеку недоставало только эффектного случая, чтобы окончательно
завоевать будущее, но так как он находился под особенным покровительством судьбы, то и случай не замедлил
представиться. Его превосходительство пришел однажды
в департамент мрачнее тучи и быстрыми шагами проследовал в кабинет, таинственно кивнув по дороге головою Ивану Петровичу.
Иван Петрович вошел твердой поступью, с приятным
и открытым видом, исполненным немедленной готовности. Начальство обвило его рукою за талию и полу дружески, полупокровительственно увлекло в амбразуру окна.
Здесь оно с расстановкой надело пенсне, приподняло
кверху брови, сделало нижней губой значительную мину
и взяло двумя пальцами пуговицу сюртука своего подчиненного. Все эти признаки, ничего не значащие в глазах
непосвященного, предвещали, однако же, что разговор
примет несколько таинственный характер.
– …Мм… Видите ли, голубчик, – произнес генерал внушительным тоном, – вам предстоит очень серьезное поручение… Пусть оно будет вашим, так сказать, э… как это
называется?.. Ну, подводным камнем, что ли?
223
Александр КУПРИН
Иван Петрович понял настоящую мысль своего на-
чальника и молча поклонился.
– Получил я на днях анонимное письмо. Извольте
взглянуть… Раскрывают злоупотребления… Вы понимаете, каково наше положение? С одной стороны, нельзя без
внимания оставить, но ведь и гласности предать невозможно. А? Напишешь, да потом и сам не рад будешь, как
всякая гадость на свет божий полезет. Вы понимаете, в
этом деле так, с бухты-барахты нельзя ведь; нужно уметь…
э… как это называется?..
– Лавировать, ваше-ство?
– Именно, именно… Вот вы и поезжайте… Не то чтобы официально, а, так сказать, негласным образом… Ну,
да вы сами знаете, как там… Письмецо это с собой захватите на всякий случай!.. В нем довольно обстоятельно все
изложено…
Иван Петрович поехал. Путешествие было продолжительное, и он имел довольно времени, чтобы обдумать
план предстоящих действий. В душе он очень одобрял
начальство за то, что оно именно ему, а не кому другому,
поручило это щекотливое дело. Это не докладную какуюнибудь составить: приходится лавировать между оглаской и правосудием. Иван Петрович в подобных случаях
незаменим (по правде сказать, это был первый случай в
его жизни, потому что он очень недавно вышел из одного
привилегированного заведения). Он наблюдателен и неподкупен. В сущности, ведь каждого человека подкупить
легко: иного разжалобишь тем, что прикинешься дурачком, другого смягчишь обедом и партией винта, третьего
собьешь с толку апломбом. Иван Петрович неподкупен.
Он сдержан, сух, отлично знает человеческую натуру, и
224
ЛУННОЙ НОЧЬЮ
его провести не так-то легко. Ему, конечно, нет никакого
дела до этого Персюкова, который не показывал к зачету
какие-то там переходящие суммы; главное – восстановить нарушенную идею справедливости и порядок.
Правда, в предстоящем деле придется проверять
какие-то книги и суммы. Это тоже неприятная сторона
поручения. Иван Петрович слышал, что есть на свете двойная и итальянская бухгалтерия, слышал также, что слово
«транспорт » пишется внизу страницы и подчеркивается
толстой чертой, но дальше его сведения по этой части не
простирались. И разве это так уже важно? Вовсе нет.
Нужно только суметь сразу взять этого таинственного незнакомца, Персюкова, в руки, ошеломить его сухостью,
величественным беспристрастием, и он сам покажет, что
нужно. Что ни говорите, а знание людей – громадное преимущество в руках того, кто им умеет пользоваться.
Таким образом, первые сутки дороги Иван Петрович
был только справедлив, но на вторые благодаря тряске и
утомлению он стал и озлоблен. Неизвестный Персюков
сделался его личным врагом, подлежащим немедленному
и самому жестокому распеканию.
Наконец поезд остановился. Иван Петрович взял свой
изящный чемоданчик (он не любил тратиться на то, что
мог сделать сам), надел пенсне и, изобразив на лице совершенно такую же значительную мину, какую он привык видеть ежедневно на лице своего генерала, вышел на
платформу.
Он не успел еще пройти десяти шагов, когда за ним
послышался чей-то голос:
– Если не ошибаюсь, Иван Петрович?
И удивленный Иван Петрович не успел обернуться,
как тот же голос продолжал:
225
Александр КУПРИН
– Имею честь представиться: Персюков.
Голос был сладкий, умиленный и в то же время и решительный. Иван Петрович увидал перед собою грузную,
мужественно нескладную фигуру и квадратное лицо,
украшенное носом в самом отечественном стиле – в виде
хорошего картофеля. Толстые губы складывались в заискивающую улыбку, а глаза смотрели из-под нависших
верхних век умно и пытливо.
– Не узнаёте меня? – продолжал между тем Персюков, завладев рукою Ивана Петровича и горячо пожимая
ее. – А ведь мы с вами однажды в Петербурге встретились.
– Извините, пожалуйста, но я положительно не
помню…
– Ах, как же что? Молодой человек, а память вам изменяет! Я имел удовольствие встретить вас если не у Трухачевых, то, уже во всяком случае, у Протопоповых.
Хотя «молодой человек » порядком покоробил Ивана
Петровича, но на всякий случай он счел не лишним изобразить на своем лице нечто вроде приятного изумления.
«Черт его знает, может быть, и в самом деле встречались».
Натиск, произведенный на него врагом, был так неожидан, так не согласовался со всеми теоретическими
правилами ведения войны, что Иван Петрович был быстро сбит с точки. Инициативой действия и нравственным верхом самовольно завладел, и, надо сознаться, завладел довольно грубо, предприимчивый Персюков.
Долговязый малый в синем казакине со шнурами и
лампасами принял из рук Ивана Петровича его багаж, а
через две минуты и сам Иван Петрович сидел рядом с
226
ЛУННОЙ НОЧЬЮ
Персюковым в легких санках, которые мчала пара великолепных серых рысаков, покрытых синей сеткой.
Персюков заливался соловьем; оказывается, что он
выехал на вокзал нынче совершенно случайно, «проветриться». Он очень рад, что имеет возможность избавить
уважаемого Ивана Петровича от неприятной необходимости мерзнуть на почтовых.
Уважаемый Иван Петрович больше молчал. Его всегда несколько тошнило от быстрой езды. Он кутался в
поднятый воротник пальто и внутренне пилил себя. Вопервых, на приветствие Персюкова ему следовало ответить как можно суше и уже ни под каким видом руки не
подавать. Во-вторых, он недоумевал, каким образом все
это так быстро случилось и у него не нашлось ни одного
слова, чтобы «осадить » и «обрезать ». В нежном тоне и в
любезных манерах Персюкова было что-то до того уверенное и определенное, что ему сопротивляться было положительно невозможно. Иван Петрович махнул рукой
и предал себя мысленно судьбе.
Кучер сдержал великолепных рысаков перед домом
Персюкова. Дом был небольшой, очень скромный, без
претензии на шик, но, видимо, построенный согласно с
требованиями разумного и долговечного комфорта, как
строились в старое доброе время барские дома.
Персюкова внезапно осенила счастливая мысль.
– Знаете что, – обратился он трогательно умильным
голосом к Ивану Петровичу, – может быть, вы у меня
немного передохнете после дороги?..
– Нет, нет, покорнейше вас благодарю, – энергично
запротестовал Иван Петрович, мне никак нельзя… у меня
там… дела разные.
227
Александр КУПРИН
Это была последняя его попытка заявить свою самостоятельность. Персюков так сладко и так решительно
настаивал, что опять пришлось подчиниться. Несмотря
на все отказы и извинения, Иван Петрович был почти
снят с саней и введен в дом, причем его поддерживали
под локти: с одной стороны хозяин, а с другой – долговязый малый в синем казакине, несший чемодан.
– Милости прошу в мою берлогу, – сказал Персюков,
введя своего гостя в небольшую, уютную комнату. – Вы
на меня не будете в претензии, если я вас на одну минуточку оставлю?
Он вышел. Оставшись один, Иван Петрович внимательно оглядел «берлогу». Комната была обставлена умело и со вкусом и, как видно, с большими средствами. Дорогая мебель красного дерева, обилие редких растений,
несколько приличных масляных картин придавали ей
солидный тон.
Иван Петрович теперь начинал сознавать, что преувеличенная любезность Персюкова, продолжительное его
отсутствие – словом, все клонится к тому, чтобы окончить дело обедом. Положим, он мог этого избежать: стоит только взять шапку и уйти. Но раз уже сделан целый
ряд ошибок – одна лишняя вовсе не имеет особенного
значения. Это рассуждение тем более успокаивало Ивана Петровича, что он начинал уже чувствовать порядочный голод. Он бы, пожалуй, и совсем успокоился, если бы
его не мучил трудно разрешимый вопрос: действительно
ли приехал Персюков на вокзал случайно или его ктонибудь раньше уведомил?..
Через несколько минут показался в дверях хозяин в
сопровождении высокой пышной брюнетки.
228
ЛУННОЙ НОЧЬЮ
– Позвольте вас познакомить с моей женой…
Иван Петрович поклонился так, как всегда кланялся с
дамами: одной головой, не сгибая спины. Этот поклон
выходил очень красиво у одного знакомого ему кавалергарда.
– Мне при первом же знакомстве приходится перед
вами извиниться, – сказал он с обычной ему в этих случаях серьезной вежливостью. – Я только что с дороги…
– И вам совсем не в чем извиняться, – возразила
она. – По-моему, чем проще, тем лучше. Помните только, что вы не в Петербурге, а в гостеприимной провинции…
Она засмеялась. Голос у нее был грудной, низкий,
очень приятный, а смех звучный и заразительный, но без
всякой вульгарности. Перебрасываясь незначительными
фразами с Иваном Петровичем, она не спускала с него
глаз, и по этому взгляду, любопытному и приветливому,
немного ласкающему, он заключил, что произведенное
им впечатление было самое благоприятное.
Между тем исчезавший поминутно Персюков опять
появился в комнате и пригласил обоих к столу.
– Не обессудьте за скромную трапезу, – говорил он, заставляя с почтительной фамильярностью пройти в двери
первым Ивана Петровича, который немного стеснялся.
Теперь, впрочем, Иван Петрович сопротивлялся совсем слабо. Скромная трапеза состояла из жареных
устриц, бульона с какими-то удивительными пирожками, таявшими во рту, холодной осетрины, дичи и замечательной толстой белой спаржи. Стол был сервирован
безукоризненно, и на нем, несмотря на зимнее время,
красовался большой букет гелиотропов, «из собственной
229
Александр КУПРИН
оранжерейки », как пояснил потом, самодовольно улыбаясь, Персюков. За столом прислуживал благообразный
лакей, не в нитяных, а в свежих замшевых перчатках.
Вина подавались тонкие и дорогие, не из тех хересов помадеристее, которые так любит хлебосольная и падкая
на разноцветные ярлыки провинция, но настоящие, выдержанные французские вина. С каждым глотком душистой влаги Иван Петрович чувствовал, как в груди его
таяло справедливое негодование и умолкали грубые перуны.
Разговор за обедом весьма естественно вертелся около
железнодорожных путешествий и приключений. Это
дало возможность Ивану Петровичу рассказать несколько интересных эпизодов из своей прошлогодней поездки
за границу. Он умел рассказывать очень недурно и не без
юмора, но, как все большие себялюбцы, оживлялся только тогда, когда говорил о самом себе.
По тому, как его слушали, сказывалась разница между
мужем и женой. Персюков слушал рассеянно: то с преувеличенным вниманием, то совсем не слушал, поглощенный какими-то мыслями. Если Иван Петрович обращался к нему лично, то он суетливо поддакивал или смеялся
и тотчас же добавлял:
– А вот попробуйте-ка этого лафита. Как вы находите, есть букет?
Валентина Сергеевна не перебивала его ни одним словом; когда он обращал голову по ее направлению, она
поднимала глаза от тарелки и внимательно глядела в его
глаза, изредка переводя их на губы, что, в свою очередь,
тотчас же невольно делал и Иван Петрович. Это его смущало, но в то же время было ему почему-то приятно.
230
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]