Тюремная субкультура в России

На распространенность мифов в тюрьме существенное влияние оказывают также монотонность, бедность и однообразие сенсорной информации, поступающей к заключенным. Согласно исследованиям психологов, именно при невозможности удовлетворения сенсорных потребностей в подобных условиях начинают активизироваться образная память и воображение1. Усиление воображения с извлечением из арсеналов памяти красочных образов, по мнению В.И. Лебедева, является защитной компенсаторной реакцией в условиях монотонной среды. Яркие представления в какой-то мере компенсируют сенсорные ощущения, характерные для обычных условий, и позволяют человеку сохранить психическое равновесие в экстремальных условиях2. Именно поэтому в тюрьме мифология становится средством, облегчающим личности процесс адаптации и восполняющим недостаток позитивной, адекватной информации.

В тюремной мифологии проявляются такие свойства мифа, как структурирование действительности с использованием принципа бинарных оппозиций, использование архетипических образов, восприятие времени, основанное на принципе повторения, круговорота, хронология, основанная на календаре памятных дат, сопряженность с ритуалом. Тюремная субкультура строится вокруг смысловой оси сакральное-профанное, верх-низ, тотем-табу3. Верхнее, сакральное пространство воплощается в безличном воровском или тюремном законе. Символом нижнего пространства выступает «параша» (отхожее место), которая распространяет свои негативно-табуирующие смыслы на все с ней связанное. Сакрально выделенное пространство в камере – стол, место совершения трапезы. Структура тюремной субкультуры строится на территориальном и временном разведении сакральных, связанных с актом поедания, и табуированных, соотносящихся с актом метаболизма, моментов и феноменов. На параше нельзя сидеть. Используя парашу нельзя курить или сосать конфету. В момент использования параши в камере нельзя есть и наоборот. В тюремной субкультуре табуируется все, что

1Лебедев В.И. Психология и психопатология одиночества и групповой изоляции. М.: ЮНИТИ-ДАНА, 2002. С. 157.

2Там же. С. 161.

3 Яковенко И.Г. Цивилизация и варварство в истории России. Статья 4.Государственная власть и «блатной мир» // Общественные науки и современность. 1996. № 4. С. 89.

81

имеет какое-либо отношение или семантически связано с актом метаболизма. К параше, воплощающей метаболическую функцию человека, территориально привязывают париев – «козлов». Их спальное место у параши. Таким образом, в тюрьме сфера табуированного территориально и во времени разводится со сферой культурно приемлемого.

У человека, впервые попавшего в условия тюремного заключения, нарушается традиционная система бинарных оппозиций – противопоставления «своего» и «чужого». Ему сложно определиться с тем, что для него теперь является «своим». Одна из существенных оппозиций в тюрьме – это противопоставление «воли» и «неволи», «зоны». Воля мифологизируется и представляется осужденным как райский мир, по всем признакам противоположный тюремному. «А там за забором душистей трава, / И воздух свежей, и синей синева», – пишет в тюремных стихах бывшая актриса Светлана Пезина. Пространство воли – обширное, открытое, живое, наполненное. Пространство зоны – ограниченное, мертвое, пустое, закрытое. Воля соизмерима с космосом, это вся вселенная. Зона – пространство не-жизни, но здесь острее переживается тот звучащий и красочный мир, который остался за колючей проволокой. Сравнение тюремной жизни со смертью является общим для многих авторов тюремных воспоминаний. Ф.М. Достоевский называет острог «Мертвым домом», итальянский социалист Турари называет тюрьму «Кладбищем живых», на тюремно-воровском жаргоне тюрьма именуется крематорием, а камера – погостом или крестом1. Воля и свобода в тюрьмах мифологизируются. Свобода, как уже отмечалось в главе 3, объявляется одной из важнейших ценностей и трактуется заключенными как способность оставаться самим собой, не меняясь под давлением неблагоприятных обстоятельств2. Тюремная поэзия воспевает свободу:

Есть простые слова, Есть пустые слова, Есть слова слаще меда.

А от этого слова кружит голова:

1 Ефимова Е.С. Современная тюрьма: быт, традиции и фольклор. М.: ОГИ, 2004. С. 34–35.

2 Олейник А.Н. Тюремная субкультура в России: от повседневной жизни до государственной власти. М.: Инфра-М, 2001. С. 171.

82

Это сладкое слово свобода.

Ф.М. Достоевский писал в «Записках из Мертвого дома»: «…свобода казалась у нас в остроге как-то свободнее настоящей свободы, то есть той, которая есть в самом деле, в действительности. Арестанты преувеличивали понятие о действительной свободе, и это так естественно, так свойственно всякому арестанту»1. То есть свобода мифологизировалась ими, наделялась более богатым содержанием. Это отношение к воле проявляется в татуировках заключенных, в частности, в надписях типа: «Никто не ценит так свободу, как тот, кто был ее лишен». В свободное время лица, отбывающие наказание, часто предаются мечтам о свободе, о вольной жизни, наполненной яркими красками и далекой от реальностей их прошлой свободной жизни.

Воспевание свободы российскими заключенными имеет глубокие архаические корни. Представление о свободе как о «волюшке вольной», то есть о жизни вне двуединства принципов свободы и ответственности, как о жизни «по Правде», без «начальства» восходит к глубоко архаическим по своей природе народным утопиям, к идеалам града Китежа, Опонского царства2. Свобода для заключенного – это ничем не ограниченная вольница, это утопический идеал.

В тюрьмах формируются представления о духах-хозяевах,

призраках, которыми, зачастую, являются мифологизированные прежние заключенные. Особенно это распространено в старых тюрьмах, таких как московская Бутырка и питерские Кресты, но встречаются и в других местах заключения. Так, по данным Е.С. Ефимовой3, в Можайской женской колонии верят в серую (белую) женщину. О происхождении этого призрака рассказывают следующее: «Здесь в домуэре когда-то повесилась девушка. Это дом ребенка. Вот то ли она не успела спасти ребенка, то ли что-то там, я не знаю. Но повесилась. И когда здесь стали все перекапывать, потревожили ее дух или как, в общем, ей это не понравилось. И она

1Достоевский Ф.М. Собр. соч.: В 10 т. Т. 2: Село Степанчиково и его обитатели: Повесть; Записки из Мертвого дома: Роман; Скверный анекдот: Рассказ. М.: Литература: Престиж книга: РИПОЛ классик, 2005. С. 447.

2Яковенко И.Г. Цивилизация и варварство в истории России. Статья 2. Россия – «варварская цивилизация» // Общественные науки и современность. 1995. № 6.

С. 79.

3Там же. С. 148.

83

стала ходить. Ну, это действительно так, потому что очень многие видели ее тут так». «Встреча» с этим мифологическим персонажем рассматривается заключенными как предупреждение о каких-то важных событиях, например, о скорой амнистии. Считается, что духи-хозяева покровительствуют заключенным, приносят им известия, предупреждают их о неприятностях.

В тюрьме существует сложная символизация определенных пространственных мест. Два пространственных положения заключенного особенно значимы в тюремном мире: первое – стояние у окна или у зарешеченной двери. Причем в тюрьме дверь лишается значения выхода и оппозиция дверь – окно снимается. В традиционной культуре дверь рассматривается как регламентированный вход, окно – как нерегламентированный вход. Согласно мифопоэтической традиции нерегламентированный вход в дом используется нечистой силой и смертью. В тюремном мире окно приобретает другое символическое значение: «Окно связано с другим окном – с солнцем»1. Окно – вход «жизни» (синонимична окну запертая зарешеченная дверь, утратившая значение выхода во внешний мир). Окно оценивается как визуальный контакт с внешним миром.

Важным символическим значением наделяется также тюремный дворик. При характеристике дворика основной акцент делается на его замкнутость – в восприятии заключенных это пространство, полностью отграниченное от внешнего мира, «бетонный мешок», замкнутое пространство «без окон – без дверей», то есть пространство, из которого невозможно выйти, такое пространство моделирует смерть2. Движение в тюремном дворике – это псевдодвижение, общение – псевдообщение. Во дворике заключенный вынужденно пытается осмыслить окружающий мир тюрьмы и соотнести с этим враждебным миром себя. В неподвижном обезличенном мире, символизируемом каменными стенами, окружающими человека, заключенный вынужден двигаться по кругу или взад-вперед. Это движение воспринимается им и является по сути лишь имитацией жизни, а не подлинной жизнью. Оно не имеет ни цели, ни смысла. В онтологическом плане оно является символом

1Топоров В.Н. Окно // Мифы народов мира. Энциклопедия: В 2 т. / Гл. ред. С.А. Токарев. М.: Сов. энциклопедия, 1991. Т. 2. С. 250.

2Цивьян Т.В. К семантике «дома» в балканских загадках // Материалы симпозиума по вторичным моделирующим системам. 1(5). Тарту, 1974. С. 218.

84

бессмысленного движения мироздания, которое вызывает чувства страха, отчаяния и безнадежности.

Смысл этого пространственного положения заключенного раскрывается в целом ряде произведений искусства. Образы узников «во дворике» выражают тщетность человеческих стремлений и одиночество человека в мертвом мироздании. Таков смысл картины М.В. Добужинского «Дьявол». Р.В. Иванов-Разумник, находясь в советской тюрьме, воспринимал прогулочный дворик сквозь призму этой картины: «Это верчение на одном месте двадцати-тридцати человек вокруг оси – толстобрюхой башни – каждый раз заставляло меня вспомнить картину М.В. Добужинского «Дьявол»: посредине огромной, с собор величиной, тюремной камеры возвышается гигантский мохнатый паук с огненными глазами и в маске. Между мохнатых лап его маленькие люди замкнутым кругом совершают свою прогулку. Здесь, вместо паука, возвышалась башня с караульным, а маска – совершенно не нужна: во всех режимах, при всяком строе под ней скрывается одна и та же сущность – лицо государства. Художник метил, конечно, дальше: тюремная камера – мир, заключенные – человечество, маска паука – Дьявол. Но, гуляя по двору ДПЗ, охотно суживаешь смысл этой картины»1.

Вусловиях недостатка информации, замкнутости пространства

ицикличности, монотонности времени заключенные наделяют

неопределенные знаки и звуки мифическим значением. Первым шагом к этому является семиотическая интерпретация звуков –

«слушание». Темный, мертвый мир тюрьмы насыщен для заключенного звуками, которые он склонен определенным образом семантизировать и мифологизировать. «Мир наполнен не просто звуками. Все они суть “сообщения”, и задача человека – услышать и правильно прочитать их». «В ситуациях, воспроизводящих процесс творения, “озвучивание” мира – важнейший этап его создания», «вслушивание» – процедура «диагностического характера»,

позволяющая в критической ситуации, когда мир находится на грани распада, определить его состояние2.

Особо важное значение интерпретация звуков приобретает в условиях одиночного заключения, когда ограничивается поступление

1Иванов-Разумник Р.В. Тюрьмы и ссылки. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1953.

С. 98–99.

2Байбурин А.К. Ритуал в традиционной культуре: Структурно-семантический анализ восточно-славянских обрядов. СПб.: Наука, 1993. С. 207.

85

какой бы то ни было информации. Ф.Э. Дзержинский, помещенный в апреле 1908 г. в одиночную камеру Варшавской цитадели, писал в дневнике о гнетущей тишине, в которой каждый раздававшийся звук приобретал особый смысл: «В коридоре постланы мягкие дорожки, так что шагов не слышно. Из коридора проникает иной раз в камеру только шепот жандармов, скрежет задвижки и треск замка. Малейший звук извне, пробивающийся в окно, только усиливает эту могильную и таинственную тишину. Эта тишина давит каждого и подчиняет себе и нас, и жандармов…»1. О страшной тюремной тишине пишет в своих воспоминаниях и В. Фигнер: «Какая она жуткая в своем безмолвии. Какая она страшная в своем беззвучии и в своих нечаянных перерывах. Постепенно, среди нее к тебе подкрадывается ощущение близости какой-то тайны: все становится необычайным, загадочным, как в лунную ночь, в одиночестве, в тени безмолвного леса. Все таинственно, все непонятно… Тихо, тихо, как в могиле»2. В этих условиях заключенные наделяют доходящие до них звуки особым мифологическим содержанием, они приобретают смысл примет, пророчеств.

В современных российских тюрьмах также существует множество примет, связанных с различными звуками. Звук упавшего ключа, шум в коридоре, свист, неожиданный возглас – все обретает символический смысл и может быть истолковано как предзнаменование. Тюремные звуки делятся заключенными на «внутренние» и «внешние». Высокую степень знаковости имеют в глазах заключенных ключи от тюремного мира (камер) – необходимый атрибут всякого тюремщика. Владеющий ключами от камеры властен распоряжаться судьбой арестанта. Поведение тюремщиков, их жесты и голоса для заключенных имеют определенный символический смысл и истолковываются мифологически. Тюремный мир держится за счет прочности границ (дверь – замок – ключ – страж и т.д.). Замок и ключ играют здесь особую роль: эти предметы традиционно (в свадебных, похоронных, календарных обрядах) используются в качестве оберегов, формируют оппозицию внутреннее/внешнее, где внешнее – опасное и чужое. В тюремном мире опасное и чужое – не внешнее, а внутреннее. Звук

86

падения ключа – знак разрушения границы, а потому «добрый» знак1. Так за счет мифологизации звуков заключенные пытаются восполнять недостаток поступающей к ним сенсорной информации.

Мифологизируется заключенными и причина совершения ими преступления. Часто заключенные говорят, что совершили преступления из-за женщин. У заключенных нередки татуировки с мотивами женской измены. В тюремном фольклоре популярен сюжет – преступление из-за отвергнутой любви. В женской среде бытуют рассказы о том, как женщины отбывают срок за любимых мужчин (существует такое понятие, как «пустить паровозом», то есть отправить на суд вместо себя). Так, Е.С. Ефимова приводит слова заключенной Можайской женской колонии: «У нас половина сидит за мужей, за любовников»2. Вероятно, мифологизация причины преступления позволяет заключенным примириться с наказанием, обосновать хотя бы самим себе из-за чего они страдают.

Смягчить процесс адаптации позволяет и мифологизация образа матери, отчего дома. Он неизменно присутствует в рассказах заключенных и в тюремном фольклоре. Причем, как правило, матери заключенных лишены индивидуальных характеристик, их основной постоянный признак – страдание о сыне, отбывающем срок. Отношение к матери, характерное для рассказов заключенных и тюремной лирики, практически никогда не соответствует действительному отношению к матерям, которым заключенные могут не писать, которые и сами могут не вспоминать об осужденных детях. Однако само понятие «мать» воспринимается как нечто святое. Так, Семен Бадаш в своих воспоминаниях о тюремном заключении пишет, как в пересыльной тюрьме «блатные» отбирали имущество у вновь прибывших, в том числе и у пожилого священника. Ни возраст, ни сан не имели на них воздействия, но стоило упомянуть об их матерях, которые молятся за них, как священнику вернули его вещи3. В татуировках заключенных часто встречаются надписи «Не забуду мать родную» или «Прости, мать родная». Присутствие матери в тюремных мифах символизирует надежду на чудо, на защиту в случае опасности. Часто присутствует мотив вины перед матерью:

1Ефимова Е.С. Указ. соч. С. 41.

2Там же. С. 143.

3Бадаш С. Колыма ты моя, Колыма. Документальная повесть. Нью-Йорк: Effect Publishing Inc., 1986. С. 32–33.

87

Мама, прости, я тебе каждый день что-то врал. И не взыщи, что пою тебе это вновь.

Просто мне больно. Зачем ты меня родила? Чтобы потом я пил твою кровь?1

По мнению Е.С. Ефимовой, образ матери косвенно связан с образами Богоматери и ее осужденного на казнь, страдающего сына2. Трогательный образ матери, тоскующей вдали от любимого сынаарестанта, чаще всего одинокой, проходит через тюремный фольклор, появляется во множестве песен, которые звучали и продолжают звучать в тюремных камерах.

Поседели волосы, серебрятся инеем Материнский голос часто в ночи слышится: Сыночек-кровиночка, не ходи далече, А не то душе моей принесешь увечье3…

Я часто задаю себе вопрос: Зачем я жил, зачем я рос? Спросить бы маму – для чего она Меня когда-то в муках родила? Но мамы нет… Она давно ушла… Лишь в памяти звучат ее слова:

«Не раз, сынок, ты вспомнишь обо мне, Но поздно будет – буду я в земле»4.

Образ матери в тюрьме олицетворяет и родовой закон, нарушение материнского запрета ведет к бедам и гибели. Мать часто изображается стоящей на пороге или у окна и плачущей, что символизирует ожидание и молитвенную помощь:

Знаю, что как только ты вспомнишь о сыне, Сядешь у окошка, слезы льют из глаз5.

Ожидание матерью сына связано с ее мифоритуальной функцией: она дает «отпущение во всех грехах», способна прощать не только отдельные грехи, но и давать отпущение грехов вообще.

1 Хмель А. Деньги спрячь в тушенке // Правители преступного мира. Сост.: А. Гуров, В. Рябинин. М.: Зеленый парус, 1992. С. 181.

2Ефимова Е.С. Указ. соч. С. 209.

3Там же. С. 208–209.

4Александров Ю.К. Очерки криминальной субкультуры. М.: Права человека, 2002. С. 139.

5Ефимова Е.С. Указ. соч. С. 206.

88

Итак, в условиях жесткой регламентации жизнедеятельности, недостатка поступающей информации, крайне тяжелого психологического климата, тюремная мифология становится одним из существенных средств адаптации человека к новым условиям существования. Она позволяет осужденным примириться с условиями заключения, расширить хотя бы субъективно количество поступающей к ним позитивной информации, дает надежду на лучшее будущее. Мифология в тюрьме играет роль своего рода защитного психологического механизма, смягчающего повседневные столкновения людей с реальностью тюремного мира.

Помимо адаптивной, в условиях тюремного социума на первый план выходят еще две функции мифа1: социально-практическая и регулятивная, позволяющие консолидировать сообщество заключенных. Социально-практическая функция мифа, по мнению А.А. Мишучкова, отвечает за организацию целостности и единства коллектива через самоидентификацию индивида с социальной общностью. Она осуществляет сплоченность и монолитность общности с целью обеспечения выживаемости и самоутверждения еe в социуме. Наряду с ней, важную роль играет регулятивная функция мифа, выступающего в качестве механизма организации социальной, хозяйственной и культурной жизни коллектива. Миф в тюрьме организует и регламентирует жизнь осужденных, предписывает правила социального поведения, обусловливает систему ценностных ориентаций2. Причем тюремный миф неразрывно связан с ритуалом и проявляется в нем.

Большую роль в ритуализации жизни в тюрьме, лагере или колонии, как и в архаических обществах, играет система знаков – татуировка, о которой уже говорилось ранее, особый стиль одежды и украшений, поведения и речи, табуирование слов, которые нельзя произносить, вещей, которыми нельзя пользоваться, действий, которые нельзя совершать3. В тюремной субкультуре действует чисто первобытное табу – «западло». Это архаическое табу существенно

1 Мишучков А.А. Специфика и функции мифологического сознания // Кредо. 2000. № 24.

2 См.: Неклюдов С.Ю. Структура и функции мифа // Мифы и мифология в современной России / Под ред. К. Аймермахера, Ф. Бомсдорфа, Г. Бордюкова. М.: АИРО-XX, 2000. С. 17–38.

3 Кабо В. Вечное настоящее // Австралийская мозаика. Сидней. 2005. № 8.

С. 57–74.

89

отличается от моральных или правовых запретов. В определенных случаях нарушение этого табу, в том числе и случайное, автоматически ведет к утрате нарушителем своего статуса и переходу его в низшую касту. Человек, который случайно, по незнанию, сел на стул, который используется париями, «зашкваривается», т. е. становится парией. Если «козел» скрыл свой статус и в новой камере сел за общий стол, то все, кто находился за этим столом, автоматически становятся «козлами»1. Такие порядки, царящие в тюремной среде, восходят к контагиозной магии времен первобытности.

С целью консолидации заключенных мифологизируется тюремно-воровское братство. Действительно, выжить в тюрьме проще, объединившись в группу и потому каждый заключенный старается найти себе «кента» – закадычного лагерного друга, с которым можно было бы вместе чифирить, делить передачи, помогать друг другу во всем и защищать друг друга от беспредела. Духовное родство лиц, отбывающих наказание, мифологизируется, что находит отражение в их самоназвании – «бродяги». Слово «бродяга» постоянно употребляется в тюремной переписке: «Привет всем бродягам, киче, братве в зоне»2. «Бродяга» – человек,

отвергающий ценности вольного мира. Под «бродягой» обычно понимается «уважаемый арестант, имеющий вес в преступном мире»3. Бродяга – это мифологизированный образ заключенного, своего рода идеал, олицетворяющий старание и справедливость. В дореволюционных российских тюрьмах «бродягой» называли «человека, много испытавшего на своем веку, много видавшего и потому опытного, за многочисленные страдания ему уважение от сердца, за его опытность почтение из практического расчета самим поучиться. Возводя бродягу в идеал тюремного быта, тюремные сидельцы любуются в нем образом мученика, страдальца (и притом многострадального)»4. Важная черта «бродяги» XIX в. – отвращение

1 Яковенко И.Г. Цивилизация и варварство в истории России. Статья 4. Государственная власть и «блатной мир» // Общественные науки и современность. 1996. № 4. С. 89.

2 Анисимков В.М. Тюремная община: «Вехи» истории. Историкопублицистическое повествование. – Саратов: СГАП, 1993. С. 57.

3Жиганец Ф. «Мой дядя, падло, вор в законе…» (русская классическая поэзия в блатных переводах). Ростов-на-Дону: Красное знамя, 1995. С. 101.

4Максимов С.В. Сибирь и каторга. СПб., 1900. С. 46.

90