Тюремная субкультура в России

к собственности: он готов отдать все свои деньги просящему1. Эта черта является определяющей характеристикой «бродяги» и в наши дни: «Бродяга – это человек, который поделится последним с таким же, как и он»2. Вероятно, отказываясь от собственности, заключенный обретает символическую свободу, так ценимую в тюрьмах.

Мифический смысл в тюрьмах приобретает коллективная собственность – общак. Понятия «общее и воровское» являются своего рода святынями тюремного мира, за которые можно пойти на страдание, пытки и даже на смерть, что находит отражение в тюремных мифах, где «адским местом» становится Соликамск (Соликамлаг, организованный в 1931 г., в котором была высокая смертность). Одним из мифов о страдании за «общее и воровское» был записан Е.С. Ефимовой в Можайской детской колонии3:

«Соликамск, короче. Разработали такую зону, для поломки вот этих всех авторитетов, воров в законе, всех, короче. То есть там ломают любыми способами. Прям тебя на мороз на тридцатиградусный голого и обольют еще. И вот так вот, как хочешь вот. Ты облитый просто стоишь на морозе на сорокаградусном. И все. И у тебя в голове: “Да я за общее и воровское”. И все. И мне больше ничего не надо. Вот у тебя выбор – либо твое здоровье, тебе сейчас твой бушлатик дадут, к примеру, одеться. Либо ты здесь замерзнешь и умрешь, и все. Прямо здесь вот за несколько минут загнешься. Понятно? Либо ты щас здесь просто загнешься за несколько минут, либо ты щас подойдешь и в трубку скажешь на всю зону, что ты отрекся от общего и воровского. То есть живешь уже не мужиком,

все. Ты не вор, никто». Часто общак сравнивают с костром, очагом, своего рода сакральным центром тюрьмы. Так, В.М. Анисимков пишет: «общак – святое», «…от общака греется не только своя тюрьма, но и те хаты, которые в данный момент нуждаются в помощи»4. Общак как основополагающая святыня тюремного мира является средством сплочения коллектива и средством утверждения авторитета неформального лидера – смотрящего – ведающего распределением общака.

1Там же.

2Ефимова Е.С. Указ. соч. С. 63.

3Ефимова Е.С. Указ. соч. С. 64.

4Анисимков В.М. Указ. соч. С. 57.

91

Мифическое значение приобретает в тюрьмах и совместная

трапеза, символизирующая высшую форму доверия друг к другу.

Сакрализованное значение совместной трапезы (трапезы из одной посуды) как символического единения существовало еще в XIX в. на русской каторге. Так, Л. Мельшин пишет: «товарищами зовутся люди, пьющие и едящие вместе, из одной посуды»1. Мифический смысл обретает в условиях заключения хлеб. Причем необходимо обратить внимание на то, что в целом тюремную пищу принято ругать, ее называют «сечкой», воры и блатные вообще ее не едят. Совершенно иным является отношение к тюремному хлебу. Он может противопоставляться «вольному хлебу», восприниматься как несъедобный, горький, являясь метафорой горькой доли заключенного. «Улыбайся за пайку прогорклого хлеба», – пишет тюремный поэт. Мотив «горького тюремного хлеба» встречается в альбомных стихах и афоризмах заключенных: «Кто не был здесь, не грыз сухую корку, кто не любил и не страдал, с того не будет толку», «Я буду помнить много лет тюремный суп и черный хлеб»2.

Наряду с этим, тюремный хлеб может восприниматься как единственный предмет, связывающий с волей, в этом случае тюремный хлеб сладок. В своем стихотворении заключенная Можайской женской колонии связывает хлеб с небом, с живым пространством воли3:

Поистине в тюрьме хлеб сладок, На воле не заметишь ты его. На воле выбор без накладок, В тюрьме нет слаще ничего.

Как утром получу я пайку хлеба, На целый день распределю его.

Ивижу я в окне кусочек неба,

Инет здесь для меня счастливей ничего.

Как известно, во многих культурах ритуальным жестом является преломление хлеба – таким способом скрепляются клятвы и договоры. В тюрьмах существует обычай «ломать пайку» или «ломать корянку». Суть его заключается в том, что полученный хлеб

1Мельшин Л. Указ. соч. С. 61.

2Шумов К.Э., Кучевасов С.В. Розы гибнут на морозе, малолетки – в лагерях. Рукописные тетради из камеры малолетних преступников // Живая старина. 1995. № 1.

3Ефимова Е.С. Указ. соч. С. 68.

92

на куски не разрезается, а ломается: сидящие за столом отщипывают кусочки от одной порции (буханки), т. е. ломают корку (горбушку). Лица, «ломавшие корянку», становятся как бы названными братьями. Таким образом, совместная трапеза и особенно совместное употребление хлеба приобретают в тюрьме символическое значение, мифологизируются и становятся средством консолидации заключенных.

Консолидирующие функции в тюремном социуме приобретают

мифы о легендарных ворах прошлого. Вор в тюремном социуме – базовая личность, воплощающая нормы субкультуры, он отстаивает своей гибелью и свою воровскую честь, и честь благородного воровского мира. Мотив смерти (как подвига чести) и следующий за ним мотив славы («уважения»), с одной стороны, и мотив отречения от воровского дела (как позорного поступка) и утраты вором «уважения», с другой стороны, – центральные в этих текстах. Символический статус приобретает в тюрьмах игра в карты, с которой связывается мифологизированное понятие «воровская честь»1. Во-первых, картежная игра в тюрьме сопряжена с риском. Во-вторых, воровская картежная игра основана на хитрости, обмане, а хитрость в воровской аксиологии занимает высокое место. Наконец, картежная игра является способом установления статусных отношений в тюремном обществе.

Итак, мифы в местах лишения свободы выполняют социальнопрактическую и регулятивную функции. Они консолидируют заключенных с целью противостояния работникам пенитенциарных учреждений, способствуют утверждению неформальных норм, действующих в тюрьме, поддержанию порядка, утверждению авторитета отдельных категорий осужденных. Тюремный миф неразрывно связан с ритуалом и проявляется в нем. Мифическое значение приобретают в тюрьмах совместная трапеза, особенно преломление хлеба и чифирение, символизирующие высшую форму доверия друг к другу. Функцию поддержания единства заключенных выполняют мифы об идеализированных тюремных сидельцах – «бродягах», олицетворяющих образ мученика, страдальца, и мифы о легендарных ворах прошлого, олицетворяющие благородство и честь воровского мира.

1 См.: Лихачев Д.С. Картежные игры уголовников // Статьи ранних лет (сборник). Тверь: Тверское областное отделение Российского фонда культуры, 1993. С. 45–53.

93

4.2. Мифологизация мест лишения свободы как средство распространения влияния тюремной субкультуры в России

Одной из характерных особенностей тюремной субкультуры, как и других субкультур, является ее стремление к экспансии. Причем, чем более замкнута и изолирована субкультура, тем выше ее стремление к распространению собственного влияния. Экспансия тюремной субкультуры выражается в ее диффузии, прежде всего, в массовую культуру, а одним из средств данной диффузии является мифологизация мест лишения свободы, осуществляемая, как самими бывшими заключенными, так и отдельными политическими деятелями и политтехнологами, преследующими цель легитимации насилия как метода деятельности.

Проблема экспансии тюремной субкультуры осознается в настоящее время многими исследователями, подчеркивающими недостаточную эффективность наказания в виде лишения свободы. В главе 1 уже приводилась фраза М. Фуко о том, что «тюрьмы участвуют в производстве делинквентности»1. «Тюрьма не может не производить делинквентов. Она делает это посредством самого образа жизни, который навязывают заключенным: сидят ли они в одиночных камерах или выполняют бесполезную работу, требующую навыков, которым впоследствии не найдется применения, – в любом случае здесь не думают о человеке в обществе, создают противоестественную, бесполезную и опасную жизнь», – пишет мыслитель2. Принудительная изоляция преступников как способ наказания не снижает общего уровня преступности в стране, а напротив, способствует распространению влияния криминалитета, что неоднократно подчеркивалось как исследователями, так и самими бывшими заключенными. По мнению М. Платек, попадая за решетку, люди пропитываются духом тюрьмы и потом заражают им всех и вся3. А.И. Солженицын писал об экспансии тюремного влияния следующее: «Как кусок тухлого мяса зловонен не только по поверхности своей, но и окружен еще молекулярным зловонным облаком, так и каждый островок Архипелага создает и поддерживает

1Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М.: Ad Marginem, 1999. С. 408.

2Там же. С. 389.

3Платек М. Влияние тюрьмы на общество (польский контекст) // Отечественные записки. 2008. № 2 (41).

94

вокруг себя зловонную зону… Все, что рождается самого заразного в Архипелаге – в людских отношениях, нравах, взглядах и языке … расходится и по всей стране»1.

Тема «кризиса наказания», непосредственно связанная с проблемой экспансии тюремной субкультуры, все чаще звучит в работах криминалистов последних лет2. Так, известный криминолог Я.И. Гилинский указывает, что система уголовного правосудия, сложившаяся под влиянием идей Чезаре Беккариа3 в XVIII–XX вв., к исходу ХХ столетия себя исчерпала. Она становится все более разорительной для общества и по прямым расходам на свое функционирование, и по тем ресурсам, которые приходится тратить на преодоление последствий от традиционных способов борьбы с преступностью, прежде всего тех, которые широко используют наказания в виде лишения свободы4. Отечественный исследователь Я.С. Турбовский называет тюремную среду «кузницей кадров» для преступного мира5.

Представление о том, что жестокость или неотвратимость наказания могут сдерживать преступность, не подтверждается результатами многочисленных криминологических исследований последнего времени6. Малая эффективность лишения свободы как средства наказания объясняется также тем, что в тюрьмы, как правило, попадают люди, более беспомощные, более уязвимые, «удобные» для правоохранительных и судебных органов в качестве объекта демонстрации эффективности борьбы с преступностью, то есть те, кто не смогли «откупиться», оплатить дорогостоящие адвокатские услуги. Причем, чем беззащитнее человек, тем более суровые уголовные санкции используются в отношении его. Анализ социально-демографических, уголовно-правовых и др. характеристик

1Солженицын А.И. Архипелаг ГУЛАГ, 1918–1956: В 3 кн. Ч. III–IV: опыт художественного исследования. Екатеринбург: У-Фактория, 2008. С. 456.

2Гилинский Я.И. Криминология. СПб.: Питер, 2002. – 384 с.; Кристи Н. Борьба с преступностью как индустрия. 2-е изд. М.: РОО «Центр содействия реформе уголовного правосудия», 2001. – 224 с.; Кристи Н. Ответ насилию // Милиция. 2002. № 8.; Кристи Н. В поиске чудовищ // Милиция. 2002. № 9.

3Беккариа Ч. О преступлениях и наказаниях. М.: Международные отношения,

2000.

4Гилинский Я.И.Указ. соч.

5Турбовский Я.С. Преступность. Необходимые извлечения из прошлого // Философские науки. 2008. № 5. С. 27.

6См.: Абрамкин В.Ф. Поиски выхода. М.: Права человека, 1996. – 240 с.

95

современных российских заключенных позволяет утверждать, что подавляющее большинство из них не криминальнее и не маргинальнее остального населения1.

Недостаточная эффективность лишения свободы как вида наказания обусловлена и тем, что пребывание в тюремных условиях более пяти лет вызывает необратимые изменения в психике человека. Так, исследования В.Г. Громова показывают, что более 90 % лиц, совершивших преступления при рецидиве, страдают диссоциальным расстройством личности, а у 58,6 % из них имеются кроме этого еще различные психические патологии. Лица с диссоциальным расстройством личности обычно характеризуются тем, что они не способны соблюдать принятые в обществе нормы поведения и вести себя в соответствии с законом, а напротив, склонны повторно совершать противоправные действия2.

Причем, чем больше преступников попадает в тюрьмы, чем бесчеловечнее условия отбывания наказания, тем больше озлобленных людей с нарушенной психикой, приобретших или повысивших свой криминальный профессионализм общество получает «на выходе».

Существенное влияние тюремная среда оказывает и на лиц, работающих в ней. Персонал исправительных учреждений, фактически отбывая срок вместе с осужденными (необходимо отслужить 20 лет, чтобы выйти на пенсию), вынужден также испытывать дискомфорт и выживать в условиях ограничения свободы, постоянно испытывая на себе психическое давление криминалитета. Такое общение не проходит даром: кто-то из сотрудников идет на совершение должностные правонарушений и преступлений (незаконный пронос спиртных напитков, наркотиков в зону, незаконное предоставление свиданий и т.д.); другие, напротив, черствеют душой, ожесточаются, и, имея пониженный порог чувствительности к внешним раздражителям, сами становятся потенциальными преступниками3.

Таким образом, тюрьма, продуцируя специфическую субкультуру, не только воспроизводит сама себя, но и стремится к

1Характеристика осужденных к лишению свободы. По материалам специальной переписи 1999 г. / Под ред. А.С. Михлина. М., 2001. – 464 с.

2Громов В.Г. Криминогенность мест лишения свободы и ее нейтрализация: Автореф. дис. … д-ра юрид. наук. Тамбов, 2009. С. 39.

3Там же. С. 41.

96

экспансии вовне путем деформации ценностно-нормативной системы общества, размывания нравственных идеалов, распространения среди законопослушных слоев населения антиобщественных взглядов, поощряющих либо открыто провоцирующих нарушения уголовноправовых запретов, культивирующих ценности и нормы криминальной среды, стереотипы правонарушающего, в том числе преступного поведения. Причем, экспансия тюремной субкультуры усиливается в условиях ценностно-нормативного кризиса в обществе, что можно отчетливо пронаблюдать, анализируя российскую культуру 90-х гг. ХХ в.

Экспансия тюремной субкультуры осуществляется на нескольких уровнях1:

1)индивидуальный – бывалый преступник берет «наставничество» над молодым осужденным, знакомя его с «законами» преступного мира;

2)групповой – группа осужденных становится школой «криминального мастерства» для вновь прибывших в исправительное учреждение осужденных;

3)пенитенциарный – вольное или невольное приобщение к тюремной субкультуре, ее нормам, традициям, жаргону происходит не только у лиц, отбывающих наказание, но и у персонала исправительных учреждений, поскольку осужденные и сотрудники администрации вынуждены проводить вместе, тесно общаясь, большое количество времени;

4)социокультурный – криминализация больших групп людей, приобщение их к уголовному жаргону, к способности мыслить криминальными категориями, руководствоваться принципами, принятыми в местах лишения свободы.

Следствием экспансии тюремной субкультуры становится так называемая «призонизация» («отюрьмовление», от англ. prison –

тюрьма), то есть ее внедрение в жизнь вольного населения, в его повседневность, язык, традиции и обычаи, ценностные установки2. Причем влияние тюремной субкультуры распространяется, в первую очередь, на несовершеннолетних, маргиналов, безработных и иные социально незащищенные слои общества.

1См.: Там же. С. 36.

2Гилинский Я. Призонизация по-российски // Отечественные записки. 2003. № 2. С. 434–441; Блохин Ю.И. Призонизация как проблема исправления осужденных // Юридический вестник. 1999. № 1. С. 88–89.

97

Представляется, что можно выделить 3 волны «призонизации» современного российского общества. Первая из них приходится на период крушения царской империи, в связи с тем, что пришедшие тогда к власти люди в большинстве своем имели опыт пребывания на каторге или в тюрьмах. Вторая волна отмечается с середины 50-х гг. ХХ в., когда начался процесс реабилитации лиц, прошедших через ГУЛАГ, привносящих тюремную субкультуру в обыденную жизнь. Третья волна «призонизации» начинается в 1990-е гг., когда авторитеты преступного мира начинают проникать во власть и в бизнес. Именно они активно финансируют процесс мифологизации тюрьмы с целью экспансии тюремной субкультуры, распространения в обществе принципов, принятых в тюремной среде. В настоящее время в распространении влияния тюремной субкультуры заинтересованы как авторитеты преступного мира, вербующие таким образом новых сторонников, так и ряд политических деятелей, считающих насилие наиболее эффективным инструментом политики.

Одним из средств распространения влияния тюремной субкультуры является мифологизация тюрьмы, которая целенаправленно осуществляется криминальными авторитетами для привлечения на свою сторону молодежи, деятелями «теневой» экономики, тесно связанными с криминалом, а также недобросовестными политиками. Заинтересованные в мифологизации тюрьмы лица целенаправленно финансируют политтехнологов, журналистов, представителей искусства, которые, даже не всегда осознавая последствия своих действий, способствуют экспансии тюремной субкультуры.

Мифологизация тюрьмы происходит путем романтизации заключенных, возвышенного, уважительного, сострадательного отношения авторов художественных произведений к преступной деятельности и ее субъектам, героизации или идеализации представителей криминалитета. Характеризуя данное явление, В.И. Катин вводит понятие «криминальный романтизм», под которым он понимает «специфическое явление культуры, получившее развитие и распространение в массовом искусстве, СМИ, рекламной индустрии, среди определенных слоев и групп российского общества, характеризующееся субъективным пониманием процессов, происходящих в преступном мире и его субкультуре, выражающееся в идеализации, героизации и

98

апологетике преступной деятельности, ее элементов и представителей, а также их духовно-нравственных ценностей»1.

Мифологизации тюрьмы в России способствуют и глубокие традиции правового нигилизма, сформировавшийся в течение веков приоритет нравственного, а не правового регулирования общественных отношений2. В нашей стране исторически сложилось так, что обыденное правосознание с подозрением и неприязнью относится к законным установлениям, власть в своем законодательном творчестве пренебрегает интересами собственного народа, а чиновники усердно формируют подзаконное пространство

«правовая необеспеченность, искони тяготевшая над народом, была для него своего рода школой. Вопиющая несправедливость одной половины его законов научила его ненавидеть и другую; он подчиняется им как силе. Полное неравенство перед судом убило в нем всякое уважение к законности. Русский, какого бы звания он ни был, обходит или нарушает закон всюду, где это можно сделать безнаказанно; и совершенно так же поступает правительство»3. Привычную систему бесправия народ характеризовал в известных поговорках: «с сильным не судись, с богатым не рядись», «закон, что дышло» и т. д.4. Поскольку закон рассматривался большинством населения как несправедливый, то и наказание его нарушителей зачастую не одобрялось, а осуждалось обществом, следовательно, заключенные вызывали не презрение и осуждение, а сочувствие. Преступление рассматривалось не столько как вина человека, сколько как его беда, связанная с несчастной судьбой, сложившимися обстоятельствами, влиянием сатанинских сил и т. д. В народе живет стойкое представление, что такое может случиться с каждым: «От сумы и тюрьмы не зарекайся».

1Катин В.И. Криминальный романтизм как явление культуры современной России: Автореф. дис. … канд. культурологии. Саратов, 2007. С. 10.

2Новгородцев П.И. О своеобразных элементах русской философии права // Новгородцев П.И. Сочинения. М.: Раритет, 1995. С. 375–377.; Контарев А.А. Идеи российской государственности. Ростов-на-Дону: РЮИ МВД России, 2000. С. 23.

3Герцен А.И. Собр. соч. М., 1950. Т. 7. С. 251.

4Гражданское общество, правовое государство и право («круглый стол» журналов «Государство и право» и «Вопросы философии») // Государство и право. 2002. № 1. С. 28.

99

Сострадание к преступникам нашло отражение в русской литературе, которая «всегда изображала мир преступников сочувственно, подчас с подобострастием»1. Данный факт ярко иллюстрирует В.Т. Шаламов, который правдиво, используя художественные средства, раскрывает, как под влиянием «воровской» романтики, происходит вовлечение молодежи в преступную деятельность. Сам проведший в колымских лагерях более 20 лет, писатель видел в мифологизации тюрьмы, в создании романтического ореола вокруг воров «ошибку, педагогический грех литераторов». Сочувствие к заключенным присутствует, например, в таких произведениях, как «Записки из Мертвого дома» Ф.М. Достоевского, «Остров Сахалин» А.П. Чехова2. В 20-е гг. ХХ в. появляется целый ряд произведений, мифологизирующих представителей криминалитета, таких как «Беня Крик» И. Бабеля3, «Вор» Л. Леонова4, «Мотькэ Малхамовес» И. Сельвинского5. Элементы мифологизации мест заключения мы видим и у таких авторов, как А.А. Галич (Гинзбург), В.С. Высоцкий. Усиленно эксплуатируют криминальную тему современные писатели Б. Акунин (Г.Ш. Чхартишвили), А. Маринина (М.А. Алексеева), Д. Донцова (А.А. Донцова), В.Г. Колычев, Е.Е. Сухов и др., воплотившие на страницах своих книг романтические образы бандитов. Причем по мере роста интеллектуального уровня читающей публики, связанного с развитием технологической, политической, образовательной сфер, появляется совершенно новая литература о преступлениях, ориентированная на читателей, которым интересен изощренный преступник, наделенный интеллектуальными способностями. М. Фуко пишет, что в такой литературе «…преступление прославляется... потому, что является одним из изящных искусств; потому что может быть делом одних лишь исключительных натур; потому что показывает чудовищность и гнусность сильных мира сего; потому что злодейство – еще один вид привилегированности.

1Шаламов В. Колымские рассказы // Шаламов В. Собр. соч. М., 1998. Т. 2. С. 7.

2Чехов А.П. Остров Сахалин: (Из путевых записок) // Чехов А.П. Полн. собр.

соч. и писем: В 30 т. Т. 14/15. М.: АН СССР: Ин-т мировой лит. им. А.М. Горького, 1976. C. 39–372.

3Бабель И. Беня Крик: киноповесть. М.: Круг, 1928. – 95 с.

4Леонов Л. Вор: Роман. М.: Профиздат, 1991. – 607 с.

5Сельвинский И. Мотькэ-Малхамовес // Русский воровской рассказ. М.:

Амфора, 2008. – 447 c.

100