Средние специальные музыкальные школы в истории отечественного образования. Учебно-методическое пособие

4. Своеобразие воспитательной работы с учащимися средних специальных музыкальных школ

Л. Ленч

Одаренная мама

С тех пор, как Риту Коляскину приняли в показательную музыкальную школу, ее мать, энергичная Раиса Яковлевна, окончательно потеряла душевный покой.

В своем резвом воображении Раиса Яковлевна уже видела худенькую большеглазую Риточку лауреаткой, мировой знаменитостью. Ей рисовались огромные, залитые электричеством концертные залы, Рита в черном бархатном платье с белым воротником, ее тоненькие пальчики, вдохновенно порхающие по клавиатуре рояля, и завистливый шепот в рядах зрителей.

-Вы не знаете, кто эта симпатичная дама с проседью, что сидит в первом ряду?

-Тсс! Это же мама Маргариты Коляскиной.

-То-то я смотрю, что у не тоже такое гениальное лицо.

Раисе Яковлевне хотелось, чтобы эти блаженные времена наступили как можно скорее, на следующей пятидневке, даже лучше, чтобы послезавтра. Ей казалось, что педагоги показательной школы слишком медленно двигают

-Я совсем ошалела с этой музыкой <….>. Сколько хлопот, сколько хлопот!

-Какие же хлопоты, Раиса Яковлевна? Риточка учится хорошо, здорова, получает стипендию – чего Вам волноваться?

Березин, ни за что не хотел выпускать Риту в школьном концерте. «Рано ей!» Что значит рано? Я – мать, я лучше его знаю, что девочке рано, что не рано. <….>

За столиком, в школьном буфете… <….> острый взор Раисы Яковлевны сразу замечает Нину Фёдоровну Флямм. Ее сын, Боря Флямм, учится в одной группе с Ритой, про него говорят, что это на редкость способный мальчик. Раиса Яковлевна считает Борю Ритиным конкурентом и в глубине души остро ненавидит Нину Фёдоровну, ибо подозревает ее в интригах и происках против Ритиной стипендии. В свою очередь Нина Фёдоровна не любит Раису Яковлевну. Это не мешает им при встрече обмениваться поцелуями и расточать друг другу любезности, похожие на засахаренные фугасы.

31

-Здравствуйте, дорогая мадам Флямм – не говорит, а поет Раиса Яковлевна...

<….> – Поздравляю Вас.

-С чем, душечка, – тревожно спрашивает Нина Фёдоровна, чувствуя, что фугас вот-вот взорвется.

-Ваш Боречка чудно вчера играл у профессора… Он сделал всего лишь две ошибки.

Н.В. Флямм зеленеет и секунду молча смотрит на Раису Яковлевну, словно боксер, выбирающий на лице противника точку для удара, потом говорит:

-А как себя чувствует ваша Риточка?

-Благодарю Вас, прекрасно.

-Я вам давно хочу сказать, мадам Коляскина, – сводите вашу Риту к психиатру. Все в школе говорят, что ее феноменальность может для нее плохо кончиться. Она уже сейчас вся дергается, бледненькая, словно марионеточка.

-Она дергается потому, что ее Березин задергал…<….>

Тут обе мамы с наслаждением принимаются ругать педагогов показательной школы и ее порядки.

- Риту заставляют заниматься предметами, – жалуется Раиса Яковлевна, – Какие могут быть предметы у будущей виртуозки и лауреатки? Я предметам могла ее и в Мариуполе учить!

- А Боричку определенно затирают как тихого мальчика, – вторит ей Н.Ф. Флямм. – Они хотят, чтобы он играл в ученическом оркестре. Якобы это нужно для его музыкального развития.

<….> Между тем уроки кончаются…<….> Рита Коляскина и Боря Флямм, обнявшись, вместе спускаются по лестнице. <….>

Целуя Риту, одаренная мама суетливо спрашивает:

-Ну, как ты сегодня играла, Риточка?

-Хорошо, мама.

-А Боречка как играл? – сладко говорит Раиса Яковлевна <….>.

-Очень хорошо! – Весело отвечает девочка. – Лучше меня. <….>

-Полюбуйтесь на этого ребенка, – шипит одаренная мама. – Ты что, профессор Березин? Откуда ты знаешь, что Боречка играл лучше тебя?

-Уж она-то знает, – торжествуя, замечает мадам Флямм.

…На улице тает… <….> Хлюпая заслуженными ботинками по лужам, Раиса Яковлевна сердито поучает дочь.

- Зачем тебе нужно выскакивать с похвалами этому Борьке? Как он может играть лучше тебя? Он же не феномен. Ты всегда должна помнить, что ты феномен. Слышишь, Рита?

Щеки Риты Коляскиной покрываются легким румянцем. Должно быть, ей стыдно за свою одаренную маму…

Советское искусство. 1938. 12 февраля. С. 2

32

Р. Зверина

В Центральной музыкальной школе

Немало замечательных пианистов, скрипачей, виолончелистов вырастила Центральная музыкальная школа-десятилетка при Московской консерватории

<….>.

Партия и советское правительство уделяют огромное внимание Центральной музыкальной школе. Сюда привлечены лучшие педагоги. На школу тратятся колоссальные средства. В школе созданы все условия для расцвета талантов. Центральная музыкальная школа, не имеющая себе равных в мире, должна являть собой образец учебной и воспитательной работы.

И именно поэтому всякие ненормальности, недостатки, нездоровые

старой буржуазной школы.

Среди педагогов школы нет творческого содружества, нет обмена опытом. Наоборот, так уже повелось, что между отдельными кафедрами обязательны «неразрешимые противоречия», а нередко и попросту склоки.

Можно привести немало примеров гнусного подхалимства со стороны родителей, поощряемого педагогами. В Центральной музыкальной школе процветают самые разнообразные формы «родительской благодарности» <….>.

Эти безобразные случаи, казалось, должны были быть расценены коллективом педагогов как оскорбление, как антисоветское, антиобщественное к себе отношение. Однако все такие факты, несмотря на отрицательное к ним

оказываются пагубными. Большинство родителей сильно переоценивают

затирают!». В школе установился негласный закон: на концертах аплодировать только москвичам, а успеху, скажем, ленинградцев сочувствия не выражать!

Нередки случаи, когда родители, абсолютно не разбирающиеся в музыке, позволяют себе вмешиваться в педагогический процесс, делать педагогам указания. Педагоги выбираются «по вкусу мамаш», и зачастую по первому требованию, вопреки целесообразности, ученика переводят от одного педагога к другому.

Такому безобразию надо решительно положить конец! <….> Однако

вшколе и не пытаются приостановить эту возмутительную чехарду <….>.

ВЦентральной музыкальной школе царит атмосфера зажима

самокритики и круговой поруки. Тайна творимых в школе безобразий

33

охраняется всеми средствами. Родительского собрания не созывали полтора

добились собрания.

На собрании родители критиковали школу прямо и откровенно. Педагоги же вели себя неправильно. Они решили «обороняться». Единым фронтом выступили они на собрании в роли «защитников чести мундира»…

Советское искусство. 1938. 8 февраля. С. 4

Образовательная практика средних специальных музыкальных школ: из материалов статей и воспоминаний (сост. – О.В. Шестакова)

Портреты учащихся

В.В. Горностаева (ЦМШ) (О периоде эвакуации в Пензу): «Помню маленького Лёню Когана – как он играл, как в лестничном пролете звучала его скрипка. Он играл, как запойный. Туда же ему приносили обед в мисочке. Он обедал и снова играл на скрипке. Тогда уже мы были исключительно преданными своему делу» [17, с. 130].

Л.С. Генина (ЦМШ): «Не было никаких грозных записей в дневниках (а ведь заслуживали!), тем более – казуистических вызовов родителей в школу»

[17, с. 54].

…Самым лучшим раз в сезон дозволялось выступить в Большом зале (куда

тинейджеры [2, с. 109] …Ироническая настроенность как инстинктивное противление социуму, его давлению, поведенческому и словесному штампу,

(ителлектуальные игры-споры, изысканные шутки, «знаки отличия», жаргон – вкус с эзотерическому и к высшим идеалам)… Повышенное требование к духовному развитию, интенсивность духовной жизни» [2, с. 111–112].

34

Л.С. Генина (выпускница ЦМШ) о комплексе тяги к «вольности святой». То есть желание заниматься только тем, чем хочется, прежде всего – самой музыкой. Все, что мешало этому, воспринималось как посягательство на изъявление свободного духа» [17, с. 52].

Портреты педагогов по специальности

Т.А. Бобович (педагог ЦМШ): «Требовательность и чуткость в нашем деле всегда должны идти рядом» [14, с. 23].

Э.Е. Алексеев (ЦМШ): «Доброта. Словно кто-то очень мудрый именно по этому критерию отобрал наших дорогих учителей» [17, с. 77].

О П.С. Столярском: «… воздействовал на учеников не только силой огромного таланта педагога-музыканта, но и всем своим обликом неутомимого

12 ночи» [4, с. 186–187].

Из рассказов Леонида Мордковича (сын Бениамина Мордковича, ученика П.С. Столярского): «Для отца все ученики были одинаково любимы и дороги,

и несгибаемой воли в достижении творческой цели» [10]. Бениамин Мордкович не только унаследовал от своего гениального учителя его методику преподавания, гигантскую трудоспособность, умение увлечь своих учеников, но и интуицию, позволяющую угадать, спрогнозировать индивидуальные особенности будущего музыканта» [10].

Г.В. Сараджев (музыкальная школа-десятилетка при Ленинградской консерватории) о С.И. Савшинском: «Для нас он был "обожествленным", непререкаемым авторитетом, хотя сам неоднократно говорил, что он не "над" учеником, а рядом с ним, быть может, чуть впереди, идет вместе с ним, заново находит новое в известном» [9, с. 84].

М. Гурвич об Е.Ф. Гнесиной: «Общая артистическая одаренность Елены Фабиановны, ее музыкальность, энергия, активная любовь к педагогике и к людям создавали незабываемую атмосферу напряженного, но радостного творческого труда» [5, с. 49].

35

М.С. Лебензон (ЦМШ) об А.Б. Гольденвейзере: «Порой колючий взгляд...

строгая дисциплина… но внутренне всегда чувствовалась какая-то необыкновенная нежность ко всему окружающему. Я всегда знала, что он меня любит» [17, с. 99].

С. Грохотов об А.Б. Гольденвейзере: «Основные принципы гольденвейзеровской педагогики, будучи сформулированными отдельно, вне контекста, выглядят трюизмами. Развитие индивидуальных свойств, тщательное изучение авторского нотного текста, осознанное запоминание музыкального произведения, продуманная и прослушанная педализация, живое ритмическое дыхание, не переходящее, однако, в произвол и т.д. – это, по сути, общепризнанные аксиомы. Однако особая, индивидуальная гольденвейзеровская интонация, свет, излучаемый его личностью, придавали его преподаванию исключительное своеобразие» [16, с. 4].

Л. Блок об А.Б. Гольденвейзере: «Что греха таить, в минуты гнева он был грозен – мог вскочить и топать ногами, а выражение его глаз помню до сих

Гольденвейзер сделал это сам, ничего не сказав. Можно без конца перечислять добрые дела, … он любил своих учеников… первым напоминал, что кому нужно, как будто у него не было других забот [16, с. 239–240].

Л. Берман: «В детстве мне и еще одному ученику, испытывавшему, как и я, материальные затруднения, Александр Борисович оказывал постоянную денежную поддержку, и наряду с государственной стипендией мы получали ежемесячно конверт с суммой денег от нашего учителя. К своим ученикам он поистине относился как к родным детям» [16, с. 242].

К.В. Зенкин (ЦМШ) о Е.В. Малинине: «… был человеком высочайшей культуры, исключительно эрудированным и знающим много литературы самых разных времен – философской, социальной и художественной. Существовало такое представление, будто он знает абсолютно все … это было огромным стимулом для расширения кругозора» [17, с. 79]. «Очень ярко и образно показывал произведение… было колоссальное чувство юмора. Можно было просто сидеть на его уроках и получать неповторимый заряд бодрости, удовольствия и счастья от того, что находишься рядом с таким человеком...

В то же время его все очень уважали, ибо не было никакого панибратства… наоборот, порой его даже побаивались, когда он бывал строг» [17, с. 79–80].

Г.И. Лыжов (ЦМШ) о Е.М. Тимакине: «Однажды пришел плохо подготовленный, ожидал ругань, но Тимакин подсказал, как поработать. …Он

Но доброго отца, который готов восполнить недостающее у тебя, потому что ты

– не чужой …И еще один урок – сначала похвали… переходи к замечаниям только после справедливой похвалы (справедливой – значит и не чрезмерной) – таков «закон доброжелательности». Очень высокая дисциплина педагогического внимания и одновременно ненавязчивость, простота, доброжелательность – такой запомнилась его манера профессионального и человеческого общения» [17, с. 183–184].

А.Е. Могилевский (ЦМШ) о Е.М. Тимакине: «Поистине это был величайший, подлинный служитель искусства Музыки! Евгения Михайловича можно назвать Учителем от Бога. Это был великий музыкант, труженик, мудрец, подвижник!» [17, с. 189].

В.Т. Спиваков (ЦМШ) об Ю.И. Янкелевиче: «Нам так легко дышалось в его классе… там царила атмосфера добра. Но эта доброта не мешала нашему учителю быть очень требовательным; причем требовательность его всегда носила дифференцированный характер: чем лучше ученик играл, тем меньше похвал он получал. Парадокс этот педагогически был полностью оправдан» [17,

с. 258].

О педагогах общеобразовательных дисциплин

Т.Л. Коллос (ЦМШ): «Их всех объединяло удивительное единство отношения ЦМШ. С одной стороны, они блистательно преподаватели свои предметы, с другой – они каждодневно помнили, что преподают в ЦМШ… Выискивали темы, близкие к музыке, к творчеству… ходили на школьные концерты. Необыкновенная гибкость была, а также уважение к музыке, к тому, что составляет суть обучения детей. …Между всеми педагогами были прекрасные отношения, общались на равных. Они вместе делали нужное, полезно, прекрасное… общее» [17, с. 47].

Т.В. Ключарева (ЦМШ) о Л.А. Осипове (преподаватель истории в ЦМШ): «… человек "старого закала", строгий и добрый. Корректный, выдержанный,

литературы): «Самыми любимыми были уроки литературы… успевал вложить

животрепещущими для нас вопросами… Дмитрий Иванович был нашим духовным отцом и мудрым наставником» [17, с. 15–16].

О нем же – М.С. Лебензон: «В частности, в его потребностях не было

итени вещизма. Он был человеком истинно духовного склада» [17, с. 96].

ОВ.Н. Павловой (ЦМШ, преподаватель биологии): «Излагала материал лаконично, рельефно, удобно для запоминания. Мы полюбили и ее, и ее уроки»

[21, с.16].

37

О преподавателях общеобразовательных дисциплин в ССМШ при ГМПИ

упорного труда требует искусство музыканта; они сумели почувствовать специфику школы, своеобразие способных, но по-своему не легких ребят, горячо интересовались музыкальными успехами учащихся, следили за их ростом» [7, с. 87].

В. Спиваков (ССМШ при Ленинградской консерватории): «В школе, где нам довелось учиться… были потрясающие учителя. …Помню, к собственному удивлению, формулу крахмала из органической химии! Потому что у нас была потрясающая учительница химии – мать замечательного скрипача Марка Комиссарова. …Была замечательная учительница по литературе – Нелли Наумовна Наумова, автор хороших книжек о творчестве Толстого, Тургенева,

не понимаем! А она цитировала Брюсова… С ней можно было разговаривать серьезно и доверительно» [3, с. 32, 39].

Воспитательный аспект педагогического процесса

А.Б. Гольденвейзер: «на школу… ложится ответственная задача не только обучения игре на инструменте, но и правильного общего воспитания, основанного на коммунистических принципах… на осознании учащимся того, что он несет свое искусство в народ, который требует от своих художников идейности, целеустремленности, содержательности в искусстве» [11, л. 11].

Т.Л. Коллос (преподаватель ЦМШ): «…Воспитывали музыкантачеловека, такого музыканта, который будет жить в России, который будет приносить пользу России. [17, с. 42].

А. Илупина о ЦМШ: «Здесь учится много детей, далеких от понимания нашей советской действительности. Изолированность ребят от жизни советского народа – стиль школы. …Мало кто считает здесь за честь и счастье

"взаимопокрывательство" и взаимная амнистия… развитие самоуверенности и эгоцентризма… отсутствие сплоченности даже внутри комсомольской организации. …Центральная музыкальная школа, как и всякая советская школа, растит людей наступающего Завтра – того "коммунистического близко", в котором не будет кастового духа "служителей муз", где всеобщий труд будет направлен к всеобщему счастью… Единственно правильный путь воспитания советского музыканта – патриотическое служение своей Родине и ее искусству» [6, с. 50, 53, 54].

38

В. Пальмов (ССМШ при Уральской государственной консерватории): «Несмотря на соблюдение всех правил и предписаний периода "застоя" – общепринятую программу обучения, комсомольско-пионерскую общественную работу, изучение докладов партийных пленумов и литературных произведений Брежнева – советского духа было значительно меньше, чем в пространстве

нельзя забывать, его творение искажать – это все смертные грехи. Еще смертные грехи для музыканта: входить и выходить, говорить и шуметь во время чужой игры, прерывать чужую и свою игру из-за пустяков и вообще из-за чего бы то ни было, так как прервать музыку – это значит убить ее. А вот как это воплощалось на деле. Наташа Морошкина… занималась, играла Баха, когда началась тревога, и почти сразу в соседний дом попала бомба. В квартире Морошкиных выбило окна, распахнулись двери, дом вздрогнул… Но Наташа продолжала играть и только когда инвенция кончилась, спросила мать: "Можно теперь встать?". И Вера Михайловна сказала: "Да, сейчас пойдём в подвал"»

[17, с. 28].

Г. Хереско (ЦМШ): «В память об Анне Даниловне [Артоболевской] я никогда не допущу, чтобы искусство стало элементом быта, чем-то побочным и ненужным в жизни» [1, с. 92].

Т.Л. Коллос (ЦМШ) о Е.П. Ховен: переносила принципы системы Станиславского на инструментальное исполнительство. «Самым главным было

– играть для – для публики, для тех людей, которые пришли в зал… Если ты вышел на сцену, ты уже себе не принадлежишь.. Это и есть служение искусству, служение людям… – слушатели должны уйти с твоего концерта, наполненные чем-то новым, обогащенные чем-то, они должны что-то пережить

В.В. Горностаева: «У меня в ЦМШ и с ЦМШ было просто счастливое детство» [17, с. 133].

А.Г. Грицевич (ЦМШ): «Самое главное эмоциональное воспоминание о нашей школе – это ощущение себя как любимого младшего ребенка в большой дружной семье. Это ощущение естественным образом объединялось с детской влюбленностью в моих первых педагогов» [17, с. 276].

А. Головин: «У всех учеников Артоболевской было ощущение, будто мы находимся с ней в одной семье. Занятия были лишь частью нашей совместной жизни» [1, с. 30].

Н. Деева об А.Д. Артоболевской: «Момент здоровой конкуренции всегда присутствовал в классе. Анна Даниловна умела внушить нам всем, что каждый из нас по-своему замечателен. У каждого было свое амплуа… никто никогда не чувствовал, что другой превосходит его по степени дарования или по другим качествам. Каждый ощущал свою неповторимость» [1, с. 145].

39

Д. Паперно: «ЦМШ делала вас музыкантом до конца дней, несколько редчайших исключений лишь подтверждают это правило» [13, с. 19].

Л.С. Генина (ЦМШ): «Царил дух творчества, …нечто лицеистское. Ибо одно дело, когда в коллективе один Кисин или один Башмет… И совсем другое, когда – редчайший случай! Судьба сводит вместе яркие и разные индивидуальности» [17, с. 53].

Т.С. Коллос (о традициях ЦМШ, определяющих ее уникальность): «Прежде всего – создание всех необходимых условий и подлинно творческой атмосферы, в которой юный музыкант получает возможность полностью реализовать свой потенциал, свой талант. Одно из главнейших условий – умение поддержать или воспитать в каждом … ученике чувство беззаветной любви и преданности музыке, потребность всю жизнь бескорыстно и фанатично служит этому искусству и неутомимое стремление овладевать им в совершенстве» [17, с. 37–38].

Л.С. Генина (ЦМШ): «Примерно каждый третий в классе писал музыку или стихи, а иные – и то, и другое… Подчас в стихах писалось сочинение… И споры велись философические… И Коля Каретников приносил в школу не только запрещенных Ильфа и Петрова, но и другие книги, которых было не достать….» [17, с. 53].

Е.М. Тимакин (педагог ЦМШ): «Не следует подчеркивать недостатки учащегося, например, внушать ему, что он лентяй. Методом внушения лучше пользоваться для воспитания положительных качеств. Педагог обязан найти у ребенка положительные стороны, пусть самые незначительные, на которые следует опираться… поощрять и развивать их. Тогда и с недостатками будет легче бороться, ибо на фоне хорошего они становятся гораздо заметнее»

[14, с. 36].

Т. Малинина-Федькина: «Артоболевская была психологом, ученики ее обожали… Умела объяснить ошибки так, чтобы он не терял веры в себя…

о музыке, о творчестве, о поиске своего пути. Вопросы, кого из нас выберут для

П.С. Столярский нашел своеобразный способ «борьбы» с зазнайством: в одесской школе были отменены аплодисменты на академических концертах, главным показателем качества являлись оценки [8, с. 9].

40