Современная осетинская проза в контексте основных тенденций развития литературы. Монография
.pdfПервая часть эпизода – диалог женщины с ее тяжело больным любимым мужем. Из него читатель узнает о том, что ОН выписан из больницы как безнадежный больной, а ОНА участвовала в турнире и выиграла его:
«ОН. Поздравляю, ты у меня умница. Так, глядишь, и чемпионкой мира станешь.
ОНА. Я только ради тебя старалась. Целую кучу денег заработала. Лекарств тебе самых современных накупила, с хорошими врачами консультировалась… Вместе мы одолеем любой недуг, можешь в этом не сомневаться, а как поправишься, обязательно отправимся путешествовать…» [13, с. 199-200].
Однако ОН делится своим странным ощущением присутствия кого-то неведомого рядом с ними: «Можешь не сомневаться, я чуть ли не кожей это чувствую» [13, с. 202]. ОНА старается успокоить ЕГО, говорит нежные слова о своей любви и о том, что они никогда не умрут.
Вторая часть эпизода – диалог женщины со смертью, которая не замедлила явиться с наступлением ночи. Смерть сообщает женщине, что пришла за ее больным мужем:
«ОНА. Но он еще так молод!.. Ему рано умирать. СМЕРТЬ. Я выбираю свои жертвы не по возрасту. ОНА. Нет, нет, так просто я тебе его не уступлю! Это до-
рогой для меня человек. Я не смогу без него жить. Мы скоро должны отметить годовщину нашей свадьбы, позволь нам немного насладиться жизнью.
СМЕРТЬ. Я не принимаю в расчет доводы людей, какими бы вескими они ни выглядели, и тем более не могу позволить себе быть великодушной. Иначе человечество очень скоро обрело бы бессмертие, а оно свойственно только богам»[13, с.206-209].
Женщина в отчаянии просит поделить оставшиеся ее годы жизни с мужем, и тогда Смерть, тронутая ее бескорыстием, предлагает сыграть партию в шахматы, ставкой в которой бу-
61
дет жизнь ее мужа. Шахматная партия завершается победой шахматистки, однако победа ее условна, потому что человек все же смертен. Смерть заявляет женщине: «Я не проиграла, а только отложила нашу партию, перенесла ее на более поздний срок. Придет время, и мы обязательно к ней вернемся. Ну, а мат, который ты мне с таким восторгом объявила, можешь считать моим скромным подарком на годовщину вашей свадьбы… Но только помни, я могу появиться каждую минуту, слыши шь, каждую минуту… каждую…» [13, с. 216]. И видение, напоминающее бесформенную медузу, исчезает.
Третья часть сцены – взволнованный разговор потрясенной женщины с мужем. Она, плача, рассказывает о своем поединке со Смертью, о том, что поставила мат и выигр ала пари, что он будет жить. Эпизод заканчивается словами: «Верно, мы никогда не умрем! Никогда! И смерти не удастся нас разлу-
чить!» [13, с. 217].
Философский смысл анализируемого эпизода понятен читателю: не смерть движет миром, а именно жизнь – созидающая, бесконечная, вечно обновляющаяся и прекрасная. И феномен жизни, несмотря на ее сложности и трудности, утраты и разочарования, как категории вечной и незыблемой, становится понятен даже герою-подростку из рассказа Дзантиева «Торжество жизни»: «Мне вдруг подумалось, что смерть не властна над жизнью. Она способна унести лишь крошечную ее частицу, а земля, люди на этой земле и все, что окружает их в жизни, – все это пребудет вечно. А смерть, что ж, она только помогает ощутить радость и торжество жизни» [12, с. 52].
1.6«Жестокийреализм»в рассказах
овойне ТамерланаТадтаева
Тамерлан Тадтаев (род. в 1966 г.) – талантливый русскоязычный осетинский писатель, живущий в Южной Осетии. В
62
2008 году награжден серебряной медалью «Русской премии» за сборник рассказов о войне, очевидцем и участником которой он был, – речь идет о грузинской агрессии 2008 года. Его печатают в центральной прессе, читают за границей и называют хроникером грузино-осетинского конфликта. Психотерапия через прозу, по признанию самого автора, превратилась в творчество, а боец стал начинающим, но уже известным писателем.
Тема войны – одна из ключевых тем как в русской классической, так и в современной литературе – достаточно обратиться к творчеству Л. Толстого, М. Шолохова, Ю. Бондарева, Б. Васильева, В. Маканина. Но о какой бы войне ни шла речь, писателя всегда интересует человек, его мысли, чувства, душевное состояние, поскольку любая война – это испытание человека на прочность, нравственную состоятельность. И рассказы Т. Тадтаева вписываются в общий контекст произведений данной тематики, продолжая реалистические традиции в изображении войны, выпукло и зримо представляя неискушенному читателю правду времени. «В этом плане Тадтаев хорошо вписался в тенденцию «новой искренности», провозглашенную в начале нулевых, но внес свою, новую для российской литературы позицию описания кавказских конфликтов – изнутри» [47].
Остановимся на концепции изображения войны в рассказах «Судный день» и «8 августа».
В основе сюжета «Судного дня»– события 8 августа 2008 года, когда город Цхинвал подвергся бомбардировке и массированному обстрелу из гранатометов, минометов и других видов современного оружия массового уничтожения и практически был стерт с лица земли.
Повествование ведется от лица автора-рассказчика, свидетеля и участника описываемых событий, что придает ему особую достоверность и убедительность. Эмотивное пространство текста сгущается, поскольку его диктально-эмотивные и мо-
63
дально-эмотивные смыслы исходят из мировидения авторарассказчика и составляют эмотивное содержание текста.
Ключевой концепт в рассказе – война, поскольку именно он держит на себе сюжет и композицию, определяет эмотивные смыслы текста. Композиционной особенностью рассказа является прием контраста: мирная, размеренная жизнь с такими ценностями, как любовь, дружба, семья, противопоставлена жестоким реалиям войны, уродующим сложившиеся национальные стереотипы о моральных устоях общества. Усиливает контрастность в описаниях войны и всего, что с нею связано, включение автором в текст «Стихов из мобильника», лирические интонации которых диссонируют с основной темой рассказа: «Моя жизнь – чередование войн, и даже в перерывах между ними я воюю с самим собой», «Мать моя! Ты видишь, как седеет твой сын, и впадаешь от этого в детство» [71] и являются выражением авторского «я» в раскрытии темы.
В начале рассказа война предстает как некая фантасмагория, ирреальность, поскольку сознание автора-рассказчика отказывается ее воспринимать как объективную сущность: «Мы актеры, играющие в дешевом боевике. И декорации подходящие: в глубине сада, куда мы зашли перевести дух, дом в пробоинах, виднеется убогая, как исподнее старухи, утварь. Режиссер – копия Денни Де Вито. Коротышка, хлопая в ладоши, орет в мегафон:
–Так, мотор! Дубль пять! Ты…
–Я?
–Ну да, ты, встаешь и усталой походкой направляешься к трупу женщины.
–А где она? Я ее не вижу…
–Протри очки, она под забором в крапиве.
–Бог ты мой, у нее же нет головы!
–Можешь слегка блевануть, как в голливудском фильме.
64
–А это обязательно?
–Вообще-то в сценарии этого нет. Ладно, берешь одну из веток и накрываешь тело.
–Угу.
–Остальные тоже идут к телу. Все смотрят. Теперь отходите в тень дерева; усаживаетесь там поудобнее и достаете мобильники. Внимание: снимаем сцену прощания с родными. Так, больше драмы, больше слез! Вас в любой момент могут убить или взять в плен… Так, хорошо. Снято! Молодцы. Отдохнули? Теперь выбираетесь из сада на улицу и ужасаетесь при виде младенца, раздавленного гусеницами танка» [71].
Ирреальность восприятия происходящего сменяется осознанием трагедийности событий: война дамокловым мечом падает на головы всех, кто вовлечен в ее водоворот, и не щадит никого. Растерянность и чувство животного страха уступают место жестокости, когда размываются складывавшиеся веками нравственные понятия, определяющие ментальность кавказских народов – почитание старших, уважение к женщине, сострадание к беззащитным. Впечатляет рассказ юного осетинского ополченца: «Грузинский мат вернул меня к действительности, я припал к щели. Солдаты заносили в дом раненого. Покойника они выкинули на середину двора. Туда же притащили
итрупы его родичей. Затем все вошли в дом, не оставив никого на стреме. Я воспользовался их глупостью. Вытащив гранаты из «лифчика», быстро пересек двор и закинул лимонку в окно. Взрыв тряхнул дом, и я вошел в комнату, где стонал уже не один раненый. Подобрал вот этот автомат и прикончил пятерых солдат. Шестой умолял не убивать его. Говорил, что он один у больной матери, дал мне вот этот мобильник и попросил позвонить его дейде. Я пообещал. Все это страшно меня разве-
селило. Из гаража я принес канистру с бензином и, облив горючим раненого, засунул ему в рот лимонку...(Курсив мой– А.Т.).
65
Пацан снял кепку и почесал голову. Мне стало не по себе: его коротко остриженные волосы были белее верхушки Казбе-
ка» [71].
Следует отметить, что речь и автора, и персонажей в жанровом отношении достаточно разнообразна и отражает развитие сюжета рассказа. Так, информационный жанр представлен не только в авторской речи, но и в речи персонажей, например, в приведенном выше рассказе юного ополченца, хотя доминирует в речи персонажей, безусловно, жанр беседы.
На второй план повествования уходит история взаимоотношений автора-рассказчика и его любимой девушки Ольги, с которой он должен был поехать отдыхать в Цей, но войнавнесла свои жесткие коррективы.
Символично название рассказа – «Судный день», отсылающее читателя к библейскому Судному дню, когда человек предстанет перед Всевышним и на чашу весов будет положено все, что он совершил в своей жизни. О днако для героев рассказа он уже наступил.
Рассказ «8 августа» построен как воспоминание авторарассказчика о трагических событиях, произошедших в этот день в 2008 году. Эмотивный смысл слова «война» репрезентируется в нем следующим рядом словосочетаний: сожженные дома, самая страшная война, проклятый день, вопли раненых, город в агонии, испуганные женщины, смертоносные гостинцы, ввязываемся в бой, прошил голову стрелка…
Интерпретативная и регулятивная функции текста исходят при этом из экстенсиональных эмотивных смыслов текста, его эмотивной лексики, которую вводит автор, стремясь повысить эмотивное воздействие на читателя. В этом небольшом по объему рассказе концепт «война», как, впрочем, и в других рассказах Тадтаева, – его текстовая доминанта, отражающая авторскую позицию и концепцию: война – траге-
66
дия для народа, разрушение национальных устоев бытия, ведущее к деградации. «Моя жизнь – чередование войн, и даже
вперерывах между ними я воюю с самим собой. Дышит зноем 8 августа, проклятый день. Рвутся снаряды, ракеты; с неба падают мины; самолеты мечут бомбы. Из пылающих домов пахнет жареным мясом. Спотыкаюсь о чью-то оторванную ногу и падаю на безголовое тело женщины. На асфальте красной краской нарисован младенец с отпечатком гусениц. Что это, сон или явь?» [71].
Можно упрекнуть автора в натурализме, излишних подробностях в описании военных событий, но как уйти от «правды сущей» тому, кто все это видел собственными глазами, пережил смерть своих родных и друзей и остался со всем этим жить? «В какой-то момент война перестает восприниматься как аномалия, становится сначала привычной, а впоследствии просто заменяет жизнь или становится другой формой жизни. Подобное переформатирование человеческой сущности … совершается на глубинном, подсознательном уровне и приводит к созданию психогенномодифицированного человеческого продукта. Возникает ассоциация со средневековым карнавалом, который провоцировал людей отказываться от старого во имя рождения нового»[36].
Повествователь в рассказе персонифицирован, выступает
вкачестве действующего лица, он непосредственный участник военных действий, лицо, вспоминающее о потрясших его душу событиях, что придает особый эмотивный смысл тексту: «Сло-
во «грузин» для меня ас социируется со словом «фашист», и никто не разубедит меня в этом». Ира возмутилась, прочитав эту строчку. «Не стриги всех под одну гребенку, – сказала она. – Не все же немцы были фашистами! Ты мыслишь примитивно». – «Да, – сказал я. – 18 лет войны сделали из меня того, кого ты видишь сейчас».
67
Мой город в агонии. Хохочут палачи, вгоняя в стволы орудий снаряды, и, приплясывая, посылают смертоносные гостинцы в Цхинвал. А утром их бронетехника будет утюжить наши останки.
Мы тени мертвого города. Плачем ли, смеемся ли – никто нас не слышит» [71].
Лирическими интонациями, контрастирующими с описанием ужасов войны, проникнут финал рассказа: «Песню чеченскую слушаю и вспоминаю друзей-воинов, танцующих после удачной операции. Их лица размыты слезами, но я вижу, как они кружатся в медленном, как вечность, танце, сжимая автоматы.
Осень плачет над ушедшим летом, высасывая влагу из еще не успевших пожелтеть листьев. Я тоже вспоминаю август и друзей, сорванных войной с дерева жизни» [71].
Как и в выше анализируемых рассказах, в «Отступнике» повествование ведется от первого лица. В основе сюжета – один день из жизни автора-рассказчика и его друзейополченцев, защитников Цхинвала, однако в центре повествования не военные действия как таковые, а столкновение различных жизненных позиций персонажей, безусловное осуждение автором мародерства и его отвратительных проявлений. Автор не скупится на лексические средства, подчеркивающие негативную оценку происходящего. Эмотивный смысл слова «мародеры» представлен следующим рядом словосочетаний:
рыщущих по ночному замерзшему городу, встретил отмороженного, мерзкие твари, гнусную рожу, похожий на шакала дружок, пристрелить ублюдков. «Установка на передачу субъ-
ектно-речевого плана героя, его точки зрения приводит к субъективизации авторского повествования» [24, с. 93]. Речевой контекст при этом содержит собственно авторское повествование, одноплановое и объективное: «Связываться с мародерами
68
опасно для жизни. Пришлось самому вступить с ними в разговор на узкой темной площадке третьего этажа. Их было трое, и все в масках. Таких дерзких я еще не встречал, хотя перевидал их немало. Они посмеялись надо мной и моим оружием и сказали: не суйся не в свое дело. Тогда я выстрелил в ногу одному, а второму засунул ствол карабина в рот через чулок, под которым он прятал свою харю.
– Ну что, крутой! – Я упивался своим бешенством. – Попробуй откуси то, что я засунул тебе в рот! – Но тот, кажется, язык проглотил и хрипел. – Пулю на тебя, тварь, жалко!
Сорвав с него чулок, я харкнул в его гнусную рожу. Третий сбежал» [71].
Однако смысловая доминанта текста, отсылающая к заглавию рассказа, – осознание бессмысленности и чудовищности происходящего, неприятие братоубийственной войны грузин с осетинами, жившими в добрососедстве века на благословенной кавказской земле и ставшими заложниками политических интриг правителей.
«Мы же люди! Неужели не понимаете? Мы стреляем друг в друга, убиваем! Ради чего, а? Это просто невыносимо! Я не мо гу больше этого терпеть! Не хочу стрелять в вас! Не хочу, чтоб вы стреляли в нас! Мы же не звери, а? Посмотрите на солнце, на небо, разве мы не можем просто жить и радоваться, глядя на эту красоту?» – эти слова грузинского милиционера, обращенные к осетинским ополченцам, – лейтмотив рассказа [71].
Трагичен финал рассказа, вписывающийся в общий контекст произведений Т. Тадтаева о войне: ведь для грузин «отступник» является предателем, и расправа над ним неминуема. Традиционные законы горцев не позволяют изменить ситуацию: пришедшие с поднятыми руками «рослые тяжеловесы» забирают своего соплеменника и уводят его с собой. И несмот-
69
ря на вопли «отступника», взывающего к Богу и вырывающегося из рук «близняшек», осетинские ополченцы не стали стрелять в спину противнику.
Рассказы Т. Тадтаева вписываются в контекст современной русской прозы, ориентированной на опыт реализма в его неореалистическом варианте: откровенно публицистических романов А. Проханова «Последний солдат Империи» (1993), «Чеченский блюз» (1997), документальной повести С. Алексиевич «Цинковые мальчики» (1991) о войне в Афганистане, романа З. Прилепина «Патологии» (2004) о войне в Чечне.
Анализируя рассказы Т. Тадтаева, мы без труда находим литературные аллюзии из выше упомянутых текстов, а значит, можем говорить о диалоге с литературной традицией. Так, описание психологического состояния персонажей, натуралистические подробности в изображении военных будней в рассказах Т. Тадтаева можно считать аллюзией эпизодов из повести С. Алексиевич:
«Из рассказов:
–Я выстрелил в упор и увидел, как разлетается человеческий череп. Подумал: «Первый». После боя раненые и убитые, все молчат …
–Дружил с хорошим парнем… А потом видишь, как его кишки гирляндой на камнях висят… начинаешь мстить…
–Ждем караван. Ждем два – три дня. Лежим в горячем песке, ходим под себя. К концу третьего дня сатанеешь. И с такой ненавистью выпускаешь первую очередь… После стрельбы, когда все кончилось, обнаружили: караван шел с бананами
иджемом. На всю жизнь сладкого наелись».
Солдаты рассказывали о жестокости, с которой моджахеды расправлялись с нашими пленными: четвертовали, сажали на кол, с живых сдирали кожу, вырезали звезды на груди.
«Из рассказов:
70