Современная осетинская проза в контексте основных тенденций развития литературы. Монография

сатинового платья бабушки, и все обошлось испугом, но это стало известно потом, через минуту…» [54, с. 73].

Больше месяца друзья не разговаривали, посылая проклятья в адрес друг друга. Но вот пришел праздник Уацилла, почитаемого осетинами святого (в русском пантеоне это святой Илья – грозовое божество, покровитель урожая), и друзья, встретившись на празднике, помирились.

«Содержание литературно-художественного произведения, особенности его сюжета, индивидуального стиля автора во многом определяют выбор речевых жанров и их комбинаторику в условиях литературно-художественной композиции» [5, с. 428].

Повествование ведется от лица автора-рассказчика, очевидца и участника описываемых событий, и представлено ретроспективно – это ностальгический экскурс в далекое детство. В авторской речи доминирует информативный речевой жанр в двух его разновидностях: речевой жанр повествования (сообщения) и описания. Уже в начале рассказа определяется его смысловая доминанта, отсылающая читателя к заглавию и представляющая собой сообщение: «Был у моего деда, Беки, друг Шардо. Я был тогда маленький и не знал, где и когда они познакомились, но судя по тому, как часто встречались мой дед и Шардо – друзья они были закадычные». И в этом же абзаце дается колоритное и довольно подробное описание внешности Шардо, содержащее экспрессивно-оценочную лексику: «Вот вам его портрет: коротышка, в дрянных коротких сапогах, в

неимоверно широком галифе из темно-синего, замызганного жиром шевиота и зеленой гимнастерке с двумя карманами, перехваченной широченным поясом…без ягодиц, но с огромным животом и короткими култышками рук, заросших ржавой, крючковатой до безобразия щетиной… с круглой, как шар, лысой головой… без шеи, с покатыми узкими плечами… Портрет завершают мелкие, хитрющие, как буравчики, глаза и чув-

31

ственный безобразный рот, набитый желтым ломом зубов. Вечно небритый, подобострастный льстец и мнимо-

обидчивый собутыльник, он почему-то был не заменим на поминках и пирушках» [54, с. 70]. (Курсив мой – А.Т.).

Описывая Шардо, автор прямо отсылает читателя к литературной аллюзии: «Шардо, при всем моем к нему уважении, как к другу деда, был потешным, если не комичным…Во всяком случае, живи он сейчас и будь хоть свинопасом, я бы пригласил его на роль Санчо Пансы без грима, драпировки и актерского мастерства» [54, с. 70]. Сравнение героя рассказа с известным персонажем романа Сервантеса «Дон Кихот» настраивает читателя на комическое продолжение событий. И, действительно, «поединок» Шардо с боровом описан с юмором, граничащим с иронией: «Боров выскочил во двор с прытью самого Шардо, остановился как вкопанный, опустил башку и, шевеля пятачком, уставился на незнакомца – чем-то они были похожи… Мгновение и жертва, и палач пристально изучали друг друга. Увидев в руках Шардо нечто похожее на короткую пику, боров понял, что пахнет керосином, и, когда Шардо с улыбкой доморощенного дьявола короткими шажками приблизился к нему, чтобы занять удобную позицию – боров стал носиться по двору, как неуправляемая торпеда…» [54, с. 72]. Комически и завершается «поединок»: Шардо промахнулся и едва не заколол жену своего друга.

Другое, довольно пространное, описание дается в конце рассказа – Беки готовится к празднику Уацилла, и оно контрастирует с приведенным выше описанием Шардо: «Брился дед долго, с трудом выбривая те места, где бессилен даже «золин-

ген», а места эти, острый кадык и впадины на шее; кожа в этих местах была у него дряблой, а щетина жестче, чем на щеках и щербленном подбородке… Побрившись и умывшись прямо под краном, он затребовал все свежее и, в конце концов, свой па-

32

радный костюм. Костюм, собственно, – сапоги, галифе, рубаха,

пояс. Но сапоги – хромовые, с белой оторочкой на кромке подошвы, галифе из бостона, рубаха – из плотной тонкой шер-

сти…» [54, с. 74]. (Курсив мой – А.Т.). Оно не случайно подробно и пафосно, поскольку демонстрирует «значимость внешних манифестаций человеком своего identity. Для кавказца существенным является язык жестов, осанки, мимики, походки, одежды, поведения в целом. Он должен «выглядеть достойно», так как эта манифестация позволяет символизировать и узнавать, какому репертуару правильных отношений в данной ситуации надлежит обыгрываться. Внутренняя духовная высота, достоинство или состоятельность должны включать определенные параметры внешнего вида – от костюма до осанки. Внешний вид обозначает внутренний вид, подтверждает его содержание»[82]. И автор-рассказчик не столько стремится к достоверности изображаемого, характерной для данного рассказа (как и для автобиографической прозы в целом), сколько к оценке событий и выражению собственных эмоций. Средством их трансляции и являются колоритные и контрастные описания героев рассказа.

Есть в тексте и прямые оценки персонажей. Так, описание Шардо заканчивается словами: «Но в принципе это был добродушный малый и очень добрый ко мне…» [54, с. 70]. «Вид у него был потрясающий, во всяком случае, для нас с бабушкой – ведь он был нам родным!» [54, с. 74] – это слова повествователя о Беки. Как видим, «Я» повествователя выступает как субъект речи, повествование ведется от первого лица. Ему присуща «особая субъективность, основанная на актуализации тождества системы оценок повествователя и автора, четкая фиксация пространственно-временной позиции повествователя (рассказ-

чика)» [24, с. 33].

Речевой жанр диалога, в отличие от информации и описания, представлен в рассказе всего лишь несколькими реплика-

33

ми, сопровождаемыми повествованием автора-рассказчика и имеющими чисто бытовой характер. Диалог представлен в во- просно-ответной форме – это разговор Беки с Шардо перед «поединком» с боровом. Немногочисленные реплики в форме прямой речи также включаются в повествование и играют связующую роль в фабуле рассказа.

Особого внимания в рассказе заслуживает речевой жанр ссоры, ибо в нем представлены выразительные речевые формулы, в которых зафиксирован специфический коммуникативный стиль как доминирующий компонент осетинского менталитета: «На следующий день дед послал меня к Шардо и сказал, чтобы он, Шардо, пришел к нам, но, когда я пришел к Шардо, он, взвизгнув, закричал, что ноги его не будет в нашем доме, что дед мой подлец и весь наш род проклятый и еще че-

го-то такое, чего я уже не слышал, – меня ветром унесло домой, и я, как мог, пересказал все деду. Дед слушал меня с вы-

сокомерием оскорбленной невинности, вздрагивал от каждого моего слова и вдруг разразился такой бранью в адрес Шардо и его близких, и дальних, что мне показалось, его хватит удар…» [54, с. 73-74]. (Курсив мой – А.Т.). «Интересно заметить, что формулы речевого этикета – устойчивые проклятия – широко представлены в речедеятельности осетин» [14, с. 20-21]. Однако в этих речевых формулах заключена не столько личная неприязнь персонажей, сколько следование вековому адату (своеобразному кодексу, регламентирующему общение), ставшему культурной традицией родового уклада горцев, устойчивого и консервативного. И финал рассказа свидетельствует об этом: закадычные друзья возвращаются с праздника Уацилла в дом Беки, чтобы продолжить застолье. «Обрывки фраз, доносившиеся до меня, звучали приблизительно так: «Ну, что ты, дорогой Шардо…», «Конечно, Беки, ты прав…», «Садись, Шардо, садись…», «Сажусь, мой брат, сажусь…» [54, с. 75].

34

Говоря о жанровых особенностях рассказа, следует отметить особенности композиции: события сюжета линейно располагаются в прямой хронологической последовательности. Вместе с тем особую роль играют прием противопоставления в описании внешности персонажей, имеющий эмоциональнооценочную окраску, о чем подробно было сказано выше, и прием обрамления. В начале рассказа повествователь акцентирует внимание читателя на субъективности повествования, на том, что это рассказ-воспоминание: «Я тогда был маленький и не знал, где и когда они познакомились, но судя по тому, как часто встречались мой дед и Шардо – друзья они были закадычные» [54, с. 79]. И в конце текста: «Я уже спал… А друзья пили и смотрели друг другу в глаза так же прямо, как прямо сошлись дороги их сердец… Где и когда, я не знал, я был маленький…» [54, с. 85].

Таким образом, можно с уверенностью сказать, что в рассказе преобладает юмористический пафос, и сам рассказ по жанру – юмористический, а жанрово-стилевые особенности текста подготавливают читателя к восприятию содержания, заключенного в нем.

Воснове сюжета рассказа «Вид сверху» – поездка молодых людей в горы, на дачу к старшему другу и коллеге по работе на киностудии Сулейману, прирожденному инженеру, охотнику и рыболову, отдых на лоне природы в живописном ущелье, общение с хозяином дачи и его родственницей. Но эпицентром повествования в рассказе является история со старой собакой-волкодавом, которую бросили пастухи, а Сулейман приютил у себя, и та не отходила от него ни на шаг.

Врассказе «Вид сверху» дыхание времени зримо и ощутимо: читатель узнает реалии конца прошлого века: уик-энд (заимствованное, «модное» слово вместо «выходные») в Фиагдонском ущелье, куда отправился герой-рассказчик с другом

35

Султаном и двумя девушками на новенькой «шестерке», недопустимые прежде, согласно горским обычаям, темы разговора с девушками, некоторая раскованность и даже фривольность в общении с подругами – социальные приметы постперестроечного времени.

Повествование, как и в других рассказах, ведется от лица автора-рассказчика, прямого очевидца и участника описываемых событий. Особую роль в эмотивном содержании рассказа играют лексические выразительные средства. Так, живописен горный пейзаж, построенный на единстве описания природного мира и бытования человека: «Подобно чуду, которое разглядываешь сквозь оттаявший кружок замерзшего окна в плати-

новом ореоле замерзших снежинок, видя только горы, я увидел мир гор – медведей, кабанов, туров, косуль… плоды и ягоды… рыб и орлов, и всевозможных жуков, и бабочек… и срубы лес-

ничих, и их небритых, самих… и отары, и аулы, и сырые сакли – дым над ними, острый и сухой, словно укололся носом о сте-

белек соломы… Тяжкий дух овчин и легкий аромат полевых цветов… шоколадный слой ржавчины на железе и капли жира на срезе головки сыра…» [54, с. 77-80]. (Курсив мой – А.Т.)

Еще более значимо в понимании концепции мира авто- ром-рассказчиком описание орла: «Через минуту он летел в метрах пятистах от нас и был иссиня-черным, снизу – «олд голд», старое золото, рассеченное тысячью сегментов так, как это делают ювелиры на подвесках и кольцах с теснением… Орел был шедевром не рук, а природы, и мы любовались им и тогда, когда он исчез, как феникс, как чудо, как все, что исчезает на полувздохе, не дав насладиться до конца, хотя есть ли конец чему-либо вообще в этом мире…» [54, с. 81]. (Кур-

сив мой – А.Т.). Именно эти слова, выделенные курсивом, на наш взгляд, подчеркивают условность времени и пространства и отсылают читателя к философскому осмыслению жиз-

36

ни и дальнейших событий, произошедших с героемрассказчиком.

Выразителен образ Сулеймана, ощущающего кровную связь, неразрывность с окружающим пространством, обусловленную первозданностью и гармонией природного мира. Одухотворяющее воздействие природы, идея родства с ней подчеркивается автором в описании персонажа: «Он шел слишком легко для бывшего фронтовика. В метре за ним шла собака, волкодав… Так мог улыбаться только Сулейман – искорками в глазах и бугорком плотно сжатого рта… «А впрочем, разберемся», – говорил его по-хорошему хитроватый взгляд, не останавливающийся на нас, но цепкий и точный, как идеальный рисунок в окуляре оптического прицела… Что меня в нем поражало, так это редкое для охотников сочетание твердой руки и ранимого сердца; Сулейман, убежден, не дрогнув, мог убить подлеца и отвести ногу от полевого цветка, даже если в этот миг он бежал от лавины» [54, с. 82].

Именно Сулейман приютил у себя старого пса-волкодава, брошенного пастухами, как ненужная вещь. Абрек, как назвал его Сулейман, стал верным и неизменным спутником своего нового хозяина. Несколько раз упоминающийся в рассказе образ пса несет повышенную смысловую нагрузку, воплощая важную для автора мысль о единстве мироздания, всего сущего в нем, о которой шла речь выше. Как мистический, необъяснимый знак дальнейших событий в сюжетной канве рассказа – вздохи Абрека во время застолья за спиной героя-рассказчика: «…раздался глубокий, тяжкий вздох; так вздыхает человек, жизнь которого была страшней всех смертей вместе взятых. Я обернулся – сзади никого… Так вздыхал мой отец, изгой, потерявший родителей, жену, друзей и живший двадцать лет один в родовом доме, где в мою юность всегда было много людей и много житейских проблем…» [54, с. 84-85].

37

Рефлексирующий герой-рассказчик, образованный, мыслящий категориями философии и искусства, задает сам себе вопросы о мироздании и своем месте в нем, но не находит однозначного ответа; он видит мир интригующим и в то же время простым, созданным «неведомыми силами, а не очередной концепцией такого же невежды, как все мы на этой земле…» [54, с. 85].

И финал рассказа, совершенно немыслимый с точки зрения здравого смысла, – подтверждение тому. На обратной дороге, когда герой спускается в балку, далеко отойдя от машины, чтобы справить нужду, его окружают дикие собаки, все более сужая круг, но волкодав Абрек не позволил более молодым дикарям расправиться с ним и спас от неминуемой гибели. «Я похолодел, я, посмеивающийся с ехидством атеиста над любыми проявлениями слепой веры и мистики, в этот миг сам стал мистиком на всю оставшуюся жизнь!» [54, с. 84-85].

Следует отметить, что особым средством выражения эмотивного содержания данного эпизода и средством психологической характеристики персонажа является его внутренняя речь, в которой изобилуют риторические вопросы и лексические повторы, раскрывающие его эмоциональное состояние: «Что и кто он? Собака или провидец в облике собаки, провидец, знавший, что будет, и что должен сделать он, чтобы этого «будет» не случилось. И чем я заслужил это, если это так?..» [54, с. 85]. Именно внутренний монолог, непосредственная фиксация и воспроизведение мыслей героя, является средством раскрытия его рефлексии. «У психологического процесса своя логика, он прихотлив, и его развитие во многом подчиняется интуиции, иррациональным ассоциациям, немотивированным на первый взгляд сближения представлений…» [16, с. 91].

Финальные строки рассказа проникнуты истинным лиризмом, метафоричностью, верой в провидение, ощущением тайны мироздания, еще не осмысленного ограниченностью ра-

38

зума человека: «…слишком дорогой ценой заплатил я за пережитое, чтобы дарить боль ветру, а самой потаенной причиной моего молчания была новообретенная вера в то, что Абрек, вздыхающий, как отец, и был моим покойным отцом, ожившим в существе, спасшем мне жизнь…» [54, с. 85].

Рассказы Германа Гудиева, несмотря на их реальную основу и документальность, проникнуты экзистенциональным осмыслением жизни в целом и человека в ней в частности, идеей о единых законах мироздания.

1.4 Проблематикаи идейный смысл романаАлешаГучмазты «Матрона»

Творчество талантливого, оригинального осетинского писателя Алеша Гучмазты (1951–1992) «стало своеобразным экстрактом нашей повседневной жизни, мы через призму его творчества видим пережитое нами в прошлом и в настоящем. Оно помогает жить и радоваться жизни. Ему принадлежат яркие и сильные произведения, которые волнуют читателей и являются жемчужинами осетинской художественной литературы.

Асам писатель является лицом осетинской словесности» [58].

В1971 году в журнале «Фидиуæг» Алеш Гучмазты напечатал свое первое прозаическое произведение «Земной ад» («Уæлзæххон саудзыдзыда»). Композиционная архитектура рассказа, размах его образов и сочность языка свидетельствовали о том, что в осетинскую литературу пришел талантливый писатель.

Первая книга писателя – «Полуночник» («Æхсæвидар»), где были опубликованы первые лучшие рассказы Алеша Гучмазты. Книга свидетельствует о его серьезной творческой работе и большой поэтической требовательности к труду мастера художественного слова и о совершенствовании мастерства уже состоявшегося писателя.

39

Вышедшая в свет повесть «Белые сны» принесла автору достаточно широкую известность. Это беспристрастное и одновременно глубоко заинтересованное повествование о вымирающей горной деревне, о иногда суровых даже друг к другу, но благородных, последних «из могикан», стариках с холма Есеевых Места и Мате, носителях духовных ценностей, лучших традиций своего народа.

А. Гучмазты – автор замечательных рассказов («Проклятая муха», «Знаки препинания», «Эхо души», «Черты лица» и др.), в каждом из которых читатель знакомится с узнаваемыми лицами своих современников. Автор иронически, а порой и остро сатирически пишет об их негативных чертах характера – лицемерии, подхалимстве, чванстве, хвастовстве, зависти. В них явно слышатся чеховские интонации, но вместе с тем рассказы проникнуты национальной ментальностью, что проявляется особенно ярко в обрисовке характеров персонажей, в их мировидении и поступках.

Талант и умение находить волнующие читателей темы позволили Алешу Гучмазты создать свое ключевое произведение – роман «Матрона» («Дæ уды фарн»). Произведение мощное, прекрасное и по охвату жизни, и по композиции, и по описанию, и по характеру образов, и по языку. Он смог показать душу любящей осетинки-матери Матроны и создал целую плеяду прекраснейших, друг на друга не похожих литературных образов. И совершенно обоснованно сказал известный осетинский писатель и переводчик Руслан Тотров в предисловии к роману (книга в его переводе на русский язык сначала была напечатана в журнале «Дарьял», а в 2010 году вышла в издательстве «Ир»): «Не хотелось бы впадать в патетику, но и нельзя не сказать об очевидном: роман «Дæ уды фарн» или «Матрона» (в нашем переводе на русский) – это выдающееся произведение, которое без всяких скидок или преувеличений можно

40