Современная наука в теории и практике. Ч. XV. Монография
.pdfthree dull things as soon as ever I open my mouth, shan't I? (looking round with the most good-humoured dependence on every body's assent) Do not you all think I shall?"
Emma could not resist.
"Ah! ma'am, but there may be a difficulty. Pardon me—but you will be limited as to number—only three at once" [24].
Красота речи Эммы выдает в ней желание осуществлять контроль и высокопарно высказывать мнение там, где её знаний явно недостаточно. Подобные выражения исчезают из ее речи после неудачного плана устроить брак Харриет с Мистером Элтоном. Теперь она уже не так открыто навязывает свою волю и не выступает в роли авторитетной фигуры, всегда имеющей правильное мнение [14;15].
Обратим внимание на следующую словарную статью. “Emma” – a novel by Jane Austen. The main character, a young woman called Miss Emma Woodhouse, believes that she knows what is best for everyone around her, particularly her friend Harriet Smith. Emma comes to realize how foolish she has been, when Harriet seems to be falling in love with the man Emma herself loves, and in the end both men married happily” [22, 175; 23; 24].
Результаты проведенного анализа включают следующую информацию: Главная героиня произведения «Эмма» – Эмма Вудхаус – является отражением лингвокультурного портрета женщины аристократического общества начала XIX века. Как представитель аристократии, Эмма говорит на высоком уровне официального и литературного языка, что является показателем ее социального статуса и образованности.
На основании изложенного материала следует сделать следующие выводы. В процессе формирования истории языка и культуры главное значение имеет традиция, вследствие которой накапливается и совершенствуется сама база развития языка и культуры.
Несмотря на то, что роман «Эмма» был написан больше двухсот лет назад, он и по сей день остается актуальным. Это связано с тем, что автор великолепно описывает характеры своих персонажей. В романе исследуются сложные взаимоотношения между персонажами, показывается, как эмоции и индивидуальные черты характера влияют на принимаемые решения и взаимодействие людей. Читатель получает возможность глубже понять мотивы поведения персонажей, а также лучше осознать самих себя и свои взаимоотношения с окружающими.
Результатом этимологического и ономастического анализа: данное имя собственное употребляется в большей степени в Великобритании, однако имеет место и испанская и русская форма употребления. Используемые уменьшительные формы имени и дериваты в английском языке: Emmy, Emmie, Em, Emm [16].
Литературная история имени предположительно следующая: впервые исследуемое имя появляется в поэме «Генри и Эмма» М. Прайора и становится популярным в 18 веке, а ранее в 16 веке, но называют героиню «Дева Цвета Ореха» или «Золотисто-Коричневая Дева» (русский перевод).
21
К речевому портрету Эммы относится культура речи, речь аристократки, высокопарность, авторитетность, уверенность в своих высказываниях, желание навязать свою точку зрения. Вместе с тем, некоторые события, недостаточные знания жизни, психологии людей изменили ее уверенность в правильности своих взглядов.
Лингвокультурологический анализ текста «Эмма» включает изучение языковой личности и лингвокультурную (историко-культурную) ситуацию. Схематично это выглядит следующим образом: лингвокультурная ситуация – языковая личность – текст. Однако отношения между этими составляющими не равноправные, не прямолинейные. Приоритетную составляющую определяет сам автор, в нашей статье – это языковая личность главной героини произведения. Проведен целый комплекс исследований (этимологический анализ, ономастический анализ, лингвокультуроведческая интерпретация лексических единиц, контекстуальный анализ, семантизация лексики, обобщение полученных результатов), который дает возможность достоверного описания лингвокультурной ситуации той или иной эпохи.
Отдельным достойным аспектом рассмотрения, является тот, который связан с описанием влияния текста на языковую личность читателя. Далее читатель сам реконструирует лингвокультурную ситуацию, полученную отражение в тексте. Данные вопросы, историкокультурная ситуация, языковая личность и текст вызывают бесспорный интерес у современных лингвистов.
В процессе моделирования лингвокультурной ситуации «Англия, в начале 19 века» следует выделить следующие ключевые слова и словосочетания: мировая держава, технологический процесс, промышленная революция, промышленные города, рост рабочего класса, фабричные комитеты, торговые союзы, создание Объединенного Королевства Великобритании и Ирландии.
Чтение художественного произведения «Эмма», ориентированное на страну изучаемого языка, способствует созданию условий не только для активизации познавательной деятельности, но и для воспитания таких качеств, как чувство уважения к чужой культуре, развивая при этом чувство гордости и любви к своей собственной. Читатели не только приобщаются к новому для них миру, но и начинают ориентироваться в нем, учатся определять общечеловеческие ценности и получают, наконец, моральное удовлетворение от самого процесса чтения.
Невозможно не обращать внимания на жизнелюбие Джейн Остен, ее искренний интерес к человеческим чувствам. Такой подход писательницы дает возможность создать точную картину личных взаимоотношений. Этот интерес приобщает нас к миру, лежащему за пределами Хартфильда. При этом Хартфильд связан с миром неразрывными узами. Об этом мире рассказывает Джейн Фэрфакс. Этот неподдельный интерес к жизни является большим достоинством, компенсирует все недостатки романа. Вместе с тем, хартфильдский мирок не узок и не ограничен, а место, где решают в конкретной обстановке проблемы своего бытия живые мужчины и женщины.
Удовлетворение познавательного процесса вызывает и развивает положительные интеллектуальные чувства. Значение чтения объясняется также и тем,
22
что познавательная мотивация становится практически ненасыщенной, особенно если оно организовано на материалах лингвострановедческого характера. Интересы и потребности учащихся связаны с учебно-познавательными мотивами, которые, как известно, являются основными двигателями их учебной деятельности. Чтение, основанное на выше указанных материалах, во многом способствует появлению новых, более устойчивых побуждений к получению актуальной, полезной и необходимой информации.
Особого внимания заслуживает чтение художественных текстов на изучаемом языке, ибо, по мнению психологов, учащиеся в большей степени склонны разбирать и оценивать поступки литературных героев, чем свои собственные. К тому же, они уже обладают аналогичными навыками и умениями, сформированными на уроках родной литературы. Добавим также, что в художественном тексте встречаются диалоги, где используются различные формы речевого узуса, формы вежливости, фоновая и безэквивалентная лексика, имена собственные, реалии. Все это расширяет лингвистические и страноведческие знания учащихся, позволяет им лучше понять специфику и своеобразие другого языка и культуры.
Мы считаем, что, читая литературно-художественное произведение необходимо извлекать из него максимальную пользу и не только указывать культурно маркированные элементы данного текста, но и закреплять в памяти сведения о том, где именно в тексте и в каком виде может находиться культурологически – ценная информация.
Литература
1.Верещагин, Е. М., Костомаров В. Г. Язык и культура / Е.М. Верещагин, В.Г. Костомаров. — М.: Русский язык, 1973. — 251 с.
2.Гизатуллина, Е.М., Поспелова Н.В. Имена собственные в лингвокультурной картине мира / Е.М. Гизатуллина, Н.В.Поспелова // Педагогика, психология, филология: социокультурные взгляды: материалы XXIV Всероссийской науч.-практической конференции. г. Астрахань, 13 10.2023. – Астрахань: Издат-во Перо-Экспресс, С.129-131
3.Воробьев, В. В. Лингвокультурология: монография. М.: РУДН, 2008. С. 74– 75
4.Карасик В.И. О категориях лингвокультурологии / В.И. Карасик // Языковая личность: проблемы коммуникативной деятельности. — Волгоград: Пере-
мена, 2001. — С. 3-16.
5.Мавликаева, Е.Л., Проскурнин, Б.М. Взаимодействие точек зрения в романе Джейн Остен "Эмма" // Мировая литература в контексте культуры, 2006. – C. 104 - 107 http: //www.psu.re> smi> knigi (дата обращения 24.01 2024)
6.Маслова, В. А. Лингвокультурология: Учеб. пособие для студ. высш. учеб, заведений / В.А. Маслова. — М.: Академия, 2001. — 37 с.
7.Ощепкова, В.В. Язык и культура Великобритании, США, Канады, Австралии, Новой Зеландии / В.В. Ощепкова. — М./СПб: ГЛОССА/ КАРО, 2004.
— 336 с.
23
8.Поспелова, Н. В. Имена собственные с общей семантикой «детектив» в современном английском языке / Н.В. Поспелова, Н.С. Субботина // Современные проблемы филологии и методики преподавания языков: вопросы теории и практики: сборник междунар. науч.-практической конф. - Елабуга, 2022. - С. 195-198.
9.Поспелова, Н.В. Аллюзивные имена собственные с общей семантикой «учитель» в современном английском языке / Н.В. Поспелова // Современные
исследования социальных проблем. – 2022. – Том 14, №3. – С. 287-299. 10.Телия, В. Н. Русская фразеология. Семантический, прагматический и лингвокультурологический аспекты / В.Н. Телия. – М.: Языки русской культу-
ры, 1996. – 389 с.
11.Томахин, Г.Д. Реалии в языке и культуре / Г.Д. Томахин // Иностранные языки в школе –1997. — №3. — С. 13-18
12.Фененко, Н.А. Язык реалий и реалии языка / Н.А. Фененко. – Воронеж: Воронежский государственный университет, 2001. – 140 с.
13.Шаклеин, В.М. Лингвокультурная ситуация и исследование текста. - М.: Общество любителей российской словесности, 1997, 184с.
14.Cecil. D. A Portrait of Jane Austen. New York: Hill and Wang, 1979. 15.Redmonds. G. Names and History: People, Places and Things. New York: Hill
and Wang, 2007.
Словарь лексикографических справочников
16.Рыбакин, А.И. Словарь английских личных имён: 4000 имён / рецензент: д-р филол. наук А. В. Суперанская. – 3-е изд., испр. – М.: Астрель: АСТ, 2000. – 80 с. – ISBN 5-271-00161-Х. – ISBN 5-17-000072-3.
17.Рум А.Р.У., Пасечник Г.А. Великобритания: Лингвострановедческий сло-
варь. 9500 единиц. – М.: Рус. яз., 1978. – 480 с.
18.Encyclopedia Britannica. A dictionary of arts, sciences, literature and general information. – New York, 35 West, 32nd Street, 1911. – 1064 p.
19.Hoad T.F. The Concise Oxford Dictionary of English Etymology. – Great Britain, St Ives plc: Clays Ltd, Oxford University Press, 1996. – 576 p.
20.Klein E. A comprehensive etymological dictionary of the English language. – Amsterdam: Elsevier publishing company, 1966. – 1776 p.
21.Longman Dictionary of English Language and Culture. – England, Essex: Addison Wesley Longman, 1998. – 1528 p.
22.Oxford Guide to British and American Culture / ed. by J. Crowther, K. Kavanagh. Oxford: Oxford university press, 2000. – 600p.
23.Oxford Learner’s Dictionary. Oxford: Oxford university press, 2018. – 600p
24.Oxford Advanced Learner’s Dictionary. Oxford: Oxford university press, 2020. – 600p
Литература, послужившая источником примеров
25.Остин Дж. Эмма. – М.: Изд-во Манн, Иванов и Фербер, 2024. – 600 c.
26.Остин Д. Эмма / пер. М. Кан. М. : Вече, 2017. 480 с.
27.Austen J. Emma. – London: William Collins, 2013. – 524 p.
24
УДК 398
ГЛАВА II. СКАЗКИ В СИСТЕМЕ ЯПОНСКОЙ НАРОДНОЙ ПРОЗЫ
Садокова А.Р.
Институт стран Азии и Африки МГУ им. М. В. Ломоносова, г. Москва
Ключевые слова: народная проза, японская народные сказки, жанры и структура, традиции сказительства, народные обычаи и обряды.
Для понимания закономерностей формирования и развития сказочной прозы, необходимо определить ее место в системе устной народной повествовательной прозы Японии. Народную прозу в Японии принято обозначать термином «минва», что буквально можно перевести как «народные повествования». Этот термин прочно вошел в обиход японской фольклористики не так давно и может считаться достаточно новым.
Сохранились сведения, что впервые его употребил в 1922 г. известный фольклорист, исследователь народной литературы Сасаки Кидзэн (1886–1933), которого в японской науке называли «японским Гриммом» (по аналогии с немецкими братьями-фольклористами Якобом и Вильгельмом Гримм). Он записал у сказочников в разных провинциях Японии более четырехсот текстов. Сасаки Кидзэн, как считается, использовал термин «минва», говоря о народных рассказах группы сэкэн-банаси, то есть «рассказах о жизни; о том, о сём». Тогда термин не получил распространения, его наполненность была неясна. Тем более что давний термин «сэкэн-банаси», который предлагалось заменить, уже давно использовался японской наукой и считался удобным.
При этом слово «минва» показалось удачным для перевода европейской терминологии по этнографии и фольклору. Известно, что примерно в конце 1920-х годах предлагались разные переводы английского слова «folk tale». Появились варианты, каждый из которых имел в своем составе компонент «мин» – «народный» и «ва» – «рассказ», а также примерно одинаковый смысл – «народный рассказ»: «минкан сэцува» – народные поучительные истории, «миндзоку сэцува» – национальные поучительные рассказы, «минсю-но ханаси(ва)» – простонародные рассказы. Тенденции были очевидны, и очень скоро возникло новое слово, которое было воспринято как самый правильный вариант перевода – «минва». Так термин стал постепенно входить в жизнь японской фольклористики. И никого уже не удивило, когда в 1930 г., позднее, известный ученый, крупный специалист по японской народной сказке Сэки Кэйго (1899–1990) в своей статье «Японские сказки, переживающие подъем», опубликованной в журнале «Путешествия и легенды», спокойно употребил термин «минва» почти как общеизвестный.
25
Однако это еще не стало триумфом, но слово постепенно все более активно входило в жизнь японской науки. Известный этнограф Хаякава Котаро (1889–1956), который занимался проблемами народной культуры, исследовал образы лисы, барсука, оленя и волка в японском фольклоре, много писал о праздничной культуре, в 1938 г. использовал это слово для обозначения понятия «народная литература» – минва бунгаку [4, 15].
После Второй мировой войны возникла его новая вариация, а именно минвагэки, то есть «сценическая постановка на тему народного повествования». Именно так назвали поставленную в 1949 г. пьесу на теперь уже всемирно известный японский сюжет о девушке-журавлике, которая вытаскивала перья из своих крыльев, чтобы соткать чудесную ткать и так отблагодарить спасших ее стариков. Пьеса, написанная японским драматургом и писателем Киносита Дзюндзи (1914–2006), известная в японском варианте как «Юдзуру» («Вечерний журавль»), стала популярна в нашей стране в сказочном варианте под названием «Журавлиные перья» [13, 102-105].
Спустя некоторое время благодаря Киносита Дзюндзи было создано «Минва-но кай» – «Общество народных повествований», для которого даже был написан специальный устав. Вот теперь термин «минва» прочно вошел в жизнь японской науки и утвердился там.
«Народная проза» и японские сказки
Сегодня этим термином принято обозначать всю японскую народную прозу, которая неоднородна и в которой выделяются несколько больших групп. То есть словом «минва» сегодня обозначается самая крупная классификационная единица, по сути, вся фольклорная проза, в состав которой входит четыре большие группы:
1)народные мифы (минкан-но синва);
2)легенды и предания, практически, вся несказочная проза (дэнсэцу);
3)специфическая и уже упоминаемая нами группа сэкэн-банаси;
4)собственно сказки (мукасибанаси).
Народные мифы (минкан-но синва) представлены в японском фольклоре значительным корпусом текстов. В этой группе можно обнаружить два пласта, имеющих разное происхождение. К первому следует отнести тексты, восходящие к сюжетам «классической» японской мифологии, а именно, к мифологическим сводам «Кодзики» (712) и «Нихонги» (720), а также к другим письменным источникам древности, например, к географо-этнографическим сводам фудоки
(VIII в.) [6; 7; 9].
«Классические» сюжеты с течением времени проникали в фольклорную среду, пересказывались сказителями и начинали жить по законам устного текста, все дальше уходя от своей «классической» основы. Думается, что этот процесс не был сложным: ведь многие эпизоды японской мифологии имеют явно фольклорное происхождение и в них легко просматриваются самые распространенные фольклорные мотивы (мотив запрета, мотив метаморфозы). Это способствовало тому, что некоторые эпизоды не только легко возвращались к своим фольклорным корням, но и превращались в народные сказки.
26
Второй пласт народной мифологии был значительно шире, потому что к нему относились многочисленные рассказы о местных богах. И если учесть, что, согласно синтоистским представлениям, весь мир населен богами-ками, то количество текстов о местных божествах гор, рек, рисовых полей и горных дорог было значительным. По сути, в каждой местности сформировался свой локальный народно-мифологический комплекс. Особенность этого комплекса – некая «подвижность», которая проявила себя двумя способами. Во-первых, хотя многие тексты так и остались бытовать на уровне местной традиции, большое количество рассказов о местных богах получило более широкое распространение и вышло за рамки конкретной местности. Наблюдался процесс «странствия» мотивов и сюжетов внутри страны. Это привело к тому, что тексты на один сюжет, например, о соперничестве гор, можно встретить в Японии в разных уголках страны, но речь будет идти о горах именно этой провинции.
Во-вторых, «подвижность» проявилась в том, что сюжеты народной мифологии легко проникали в другие жанры фольклора, прежде всего, в сказки. Подтверждение этому можно найти в сказках любого района Японии: ведь в каждом из них можно обнаружить тип сказок, который в нашей науке принято называть «легендарными сказками». Этим термином обозначают сказочные тексты, в которых произошло соединение легендарно-мифологической и сказочной основ.
Вторую группу, входящую в состав народной прозы минва, обозначают как дэнсэцу. Если обратиться к переводу этого слова, то любой словарь предлагает вариант «легенда». Это верно и неверно одновременно.
Если посмотреть, что именно японская фольклористика вкладывает в содержание этого термина, становится ясно, то речь идет о более широком наполнении, нежели просто легенда. По сути, этим словом обозначают японскую народную прозу с некоторыми поправками ментального характера. Напомним, что в мировой фольклористике к несказочной прозе относятся жанры, имеющие ярко выраженную «установку на достоверность», то есть всеми возможными способами (упоминание реальных географических названий, исторических лиц, указание существующего природного объекта) пытающиеся убедить слушателя в правдивости повествования. К таким жанрам относятся легенды (рассказы о религиозном чуде), предания (повествования о местной истории и героях, о событиях локальной важности), а также былички и бывальщины (истории о встрече с демонологическими персонажами).
В японской традиции классификация дэнсэцу имеет свои особенности. В ее основе лежит принцип определения «места действия» или выбор персонажа, вокруг которого формируется фольклорный цикл. Именно поэтому дэнсэцу – это повествования о великанах, о синтоистских и буддийских божествах, о великих монахах и святых. А также тексты о храмах и сокровищах, о воде (о реках, прудах, непроточных водах), о камнях (в том числе об утесах и скалах), о горах (о непроходимых лесах), о горячих источниках. Все группы дэнсэцу представлены в японской народной традиции огромным корпусом текстов, однако в зависимости от района Японии те или иные группы народных повествований являются определяющими. При этом самыми распространенными кате-
27
гориями дэнсэцу следует считать храмовые легенды (о строительстве храма и связанных с этим храмом чудесах), топонимические и культурологические предания (о появлении обычая или обряда, о возникновении названия храма, водоема, горы и прочего), а также предания, связанные с жизнью реальных исторических лиц как локального, так и общенационального масштаба.
Как можно заметить, к дэнсэцу не относятся демонологические былички и бывальщины, то есть в эту группу не включены рассказы о встрече с демонологическими персонажами. А ведь, как сказано выше, былички и бывальщины – это часть несказочной прозы. В японской же традиции они как бы «развеяны» по разным фольклорным группам и жанрам. Одна часть историй такого рода по некоторым классификациям может входить в состав дэнсэцу, если речь идет о чудесах храмов, а демонологические персонажи рассматриваются как участники этих событий. Другая часть демонологических тестов относится к третьей группе, входящей в состав народной прозы минва, а именно, к сэкэн-банаси. Можно даже сказать, что истории с демонологическим сюжетом – важная часть этой группы. Забегая вперед, отметим, что еще одна часть демонологических историй перешла в сказочную прозу. То есть демонологический элемент можно встретить в Японии в самых разных жанрах народной повествовательной прозы.
Вернемся к третьей группе в составе народной прозы. Она называется сэкэн-банаси. Характеристика этой группы весьма примечательна. Буквально термин «сэкэн-банаси» означает «повествования о жизни». И в соответствии со значением термина к этой группе относятся «полуправдивые истории», то есть истории как о торговцах, странниках, актерах, буддийских монахах, так и о лисах и барсуках-оборотнях, о водяных, о горных духах. То есть обо всем, что, по мнению японцев, «рассказывает о жизни каждой деревни и о жизни соседних деревень» [4, 19-20].
Такая интерпретация смысла жанра сэкэн-банаси лишний раз подтверждает мысль о том, что демонологический аспект культуры не воспринимался японцами как исключительный, инородный или страшный. Народная демонология и ее многочисленные герои – такая же часть быта и повседневности, как и боги, исстари считали японцы. И в этом главный посыл японского фольклора.
Также из такой интерпретации понятно, что и обычная бытовая жизнь японцев нашла свое отражение в этой группе фольклорных текстов. То есть то, что называется в мировом фольклоре «бытовые сказки», также относится в японской традиции к этой группе. Таким образом, «бытовые сказки» для японцев сказками с их вымыслом не являются, а имеют большую долю достоверности, но не столь очевидную как легенды. По степени правдивости для японцев бытовые сказки ближе к демонологической истории, чем к сказочной прозе. Но именно потому, что они «не совсем правда», как легенды, они легче контаминируются и могут соединиться со сказочными жанрами.
То есть очевидно, что все три крупные группы, входящие в состав минва, имея свои самобытные особенности и представляя собой самостоятельные пласты японской народной повествовательной прозы, тесно связаны с народной сказкой и охотно «делятся» с ней сюжетами и персонажами. Процесс фольк-
28
лорной контаминации, соединение в одном произведении элементов разных жанров, не только характерен для японской фольклорной традиции, но играет в ней чрезвычайно важную роль.
Напомним, что народная проза минва имеет в своем составе четыре группы. Четвертая – это непосредственно народные сказки мукасибнаси, классификация которых также обладает рядом специфических особенностей, о чем речь пойдет дальше. А пока важно понять, как именно реализовывались в японской традиции основные параметры сказки: специальное время рассказывания и выделение сказки из потока речи, установка на вымысел, строгая композиция, предполагающая наличие зачина и концовки.
Когда в Японии рассказывали сказки
Современному человеку, который привык рассматривать сказки как исключительно чтение «для самых маленьких» или «для младшего школьного возраста», трудно представить себе, какое значение еще сравнительно недавно придавалось рассказыванию сказок во взрослой аудитории.
Процесс рассказывания никогда не был хаотичным, вызванным чьим-то желанием, а соотносился с определенными днями и часами, а также с датами календаря и представлениями о «хороших» и «плохих» днях для рассказывания. В свое время Э. В. Померанцева, обращая внимание на связь сказки и мифа, подчеркивала, что, даже будучи утраченной, эта связь существует на подсознательном уровне и сохраняет в представлении исполнителей и слушателей свое магическое значение. «Этим объясняются, – писала Э. В. Померанцева, – имеющиеся у ряда народов запреты на рассказывание сказок или, наоборот, обычаи рассказывать их в определенные моменты производственной и общественной жизни» [10, 10-11].
Данное высказывание в полной мере относится и к японской традиции. И хотя строгого временного запрета рассказывать сказки в Японии не было, существовало такое большое количество народных примет и поговорок о времени для сказок, что постепенно сложились некие неписаные правила.
В основе лежал запрет рассказывать сказки днем. Предполагалось, что все взрослые в это время работают на поле, и потому рассказывать, а также слушать сказки могут только бездельники. У детей, понятно, был другой режим, но и им запрещалось тратить дневное время на сказки, то есть на досуг. В разных районах Японии сохранилось немало формул этого запрета, который всегда начинался одинаково: «Если днем будешь рассказывать…». Далее следовали всевозможные пояснения, что именно может случиться. Иногда они были забавные, а иногда нарочито нереальные, но именно благодаря своей народной выразительности запоминались навсегда. Например, продолжением фразы «Если днем будешь рассказывать…» становились такие пояснения: «Пойдешь к мышкам в услужение», «Мыши будут смеяться», «Мыши кимоно погрызут».
То, что было так много выражений, связанных с мышами, лишний раз свидетельствует о важной символической роли мыши в японской народной культуре. Мышь воспринималась как хранительница домашнего очага и гарант достатка в доме: если в амбаре нет зерна, мыши и не заведутся. Конечно, мышей боялись и видели в них вредителей, но существовавшее исстари представ-
29
ление об охранительной и счастливой символике мыши, ее связи с богами – покровителями урожая выходило явно на первый план [11, 125-127].
Кроме мыши в формах запрета на рассказывание сказок днем упоминались и другие персонажи, а также предметы быта. Говорили, что «Черти будут смеяться», что «Рассмешишь храмовый колокол», «Крышка кастрюли треснет», «От горы кусок отвалится», «С потолка одноногое чудище, истекая кровью, свисать будет». Упоминались и нереальные погодные явления, такие, как: «Летом снег пойдет» или «Красный снег пойдет».
Лучшим и важным временем для сказок считался вечер, точнее, сумерки, некое пограничное время, которое у многих народов считалось наиболее опасным для человека. Полагали, что именно на пограничье дня силы зла особенно активны и получают над человеком особую власть. Это время перехода получило в Японии даже особое название – хома-но токи, то есть «время встречи с демонами».
Среди способов обезопасить себя наиболее действенным в Японии издавна считалось рассказывание сказок, которые выступали в роли оберега. Объяснения появления у сказок особой силы именно в период сумерек и вечернее время были разные, но в основном говорили о том, что сказки как бы выставляют заслон силам зла и, услышав сказки, демоны поймут, что в дом войти невозможно. Согласно другому объяснению, демоны сами так заслушаются рассказчика, что просто забудут, зачем сюда пожаловали.
Понятно, что если были временные отрезки, когда запрещалось рассказывать сказки, то должны были быть и те периоды, когда это делать разрешалось. В японской традиции «периоды разрешения» обозначались четко, и для рассказывания сказок были даже отмечены специальные дни в японском календаре. В эти дни рассказывать сказки считалось обязательным.
Интересно, что сказка была тесно связана с рядом обрядов и праздников, которые играли в традиционной жизни японцев чрезвычайно важную роль, но в системе праздничной культуры находятся как бы на втором плане, остаются в тени. То есть это праздники и обряды, которые неизвестны широкому кругу почитателей Японии. Думается, что это связано с особой сакральностью этих действ на протяжении веков, их чрезвычайным значением в жизни всей земледельческой общины.
Таких «узловых» обрядовых точек выделялось несколько, но при всем разнообразии их объединяет одно: обряды были продолжительны во времени и наполнены идеей ожидания, причем долгого ожидания, которое нередко было равнозначно понятию «коротать ночь». Время ожидания и стало в японской народной традиции временем сказок, которые выполняли две функции: помогали скоротать время, но, главное, воздействовали на божественные силы, которые в зависимости от обряда должны были помочь людям в реализации той или иной обрядовой просьбы.
Многие из этих дат сегодня уже не имеют столь широкого распространения и не воспринимаются как исключительное время рассказывания сказок, однако память о том, что их надо рассказывать именно в это время, до сих пор жива.
30