Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм

н а п л а т ф о р м е

letmeprint.ru

ФРИДРИХ НИЦШЕ

Рождение трагедии, или

Эллинство и пессимизм

РИПОЛ классик / Пальмира Москва / Санкт-Петербург

2019

ОПЫТ САМОКРИТИКИ

1

Чтобынилежаловоснованииэтойсомнитель- ной книги, это должен был быть вопрос первого ранга и настоящей заинтересованности, да еще

иглубоко личный вопрос; ручательством тому — время, когда она возникла, вопреки которому она возникла,тревожноевремянемецко-французской войны 1870–1871 годов. Вто время как громы сра- жения при Вёрте проносились над Европой, меч- татель-мыслитель и охотник до загадок, которо- му выпало на долю стать отцом этой книги, сидел где-товальпийскомуголке,весьпогруженныйвсвои мысли-мечты и загадки, а следовательно, весьма озабоченный и вместе с тем беззаботный, и запи- сывал свои мысли о греках — зерно той странной

ималодоступной книги, которой посвящено это запоздалое предисловие (или послесловие). Про- шлонескольконедель, каксамонужебылподсте- нами Меца, все еще не отделавшись оттех вопро- сительныхзнаков, которыеонпоставилкмнимой жизнерадостности греков и греческого искусства, пока наконец втом исполненном глубокой напря- женности месяце, когда в Версале шли перегово-

5

ры о мире, он и сам не нашел в себе примирения и, выздоравливаяотполученнойнаполесражения болезни, не установил для себя окончательно «Ро- ждение трагедии из духа музыки». — Из музыки? Музыка и трагедия? Греки и трагическая музыка? Греки и художественное творение пессимизма? Самая удачная, самая прекрасная, самая завидная, болеевсехсоблазнявшаякжизнипородалюдей, из всех бывших до сего времени, греки— как? они-то

инуждались в трагедии? Более того — в искусстве? Чему служило греческое искусство?..

Можно догадаться, на каком месте был тем са- мым поставлен великий вопросительный знак о ценности существования. Естьли пессимизм без- условно признак падения, упадка, жизненной не- удачи, утомленных и ослабевших инстинктов — каковым он был у индийцев, каковым он, по всей видимости, является у нас, «современных» людей

иевропейцев? Существует ли и пессимизм силы? Интеллектуальное предрасположение к жестокому, ужасающему, злому, загадочномувсуществовании, вызванноеблагополучием,бьющимчерезкрайздо- ровьем, полнотою существования? Нет ли страда- нияиотчрезмернойполноты? Испытующеемуже- ство острейшего взгляда, жаждущего ужасного, как врага, достойного врага, на котором оно может ис- пытать свою силу? На котором оно хочет поучить- ся,чтотакое«страх»? Какоезначениеимеетименно у греков лучшего, сильнейшего, храбрейшего вре- мени трагический миф? И чудовищный феномен дионисийского начала? И то, что из него роди- лось, — трагедия? А затем: то, что убило трагедию,

6

сократизм морали, диалектика, довольство и ра- достностьтеоретическогочеловека—как? немогли бытьименноэтотсократизмзнакомпадения, уста- лости, заболевания, анархически распадающихся инстинктов? И греческая веселость позднейшего эллинизма— лишьвечерней зарею? Эпикурова во- ля, направленная против пессимизма, — лишь предосторожностью страдающего? А сама наука, наша наука, — что означает вообще всякая наука, рассматриваемаякаксимптомжизни? Кчему, хуже того, откуда — всякая наука? Не есть ли научность только страх и увертка от пессимизма? Тонкая са- мооборонапротив— истины? И, сточкизрениямо- рали, нечтовродетрусостиилживости? Или, отбро- сив мораль, хитрость? О Сократ, Сократ, не в этом ли, пожалуй, и была твоя тайна? О таинственный ироник, можетбыть, вэтомибылатвоя— ирония?

2

То, что мне тогда пришлось схватить, нечто страшноеиопасное,— проблемарогатая, неточто- бынепременнобык, нововсякомслучаеноваяпро- блема; теперь бы я сказал, что это была проблема самойнауки— наука, впервыепонятаякакпробле- ма, как нечтодостойное вопроса. Но книга, в кото- рой я тогда дал волю моей юношеской смелости и подозрительности, — что за невозможная книга должнабылавыраститогдаизстольнеподходящей дляюностизадачи! Построеннаяизоднихпрежде- временных, зеленых переживаний, которые все

7

стояли на границе того, что может быть передано словами, поставленная на почву искусства — ибо проблема науки не может быть познана на почве науки, — быть может, книга для художников, обла- дающихпопутноаналитическимииретроспектив- нымиспособностями(тоестьдляисключительного сортахудожников, которыхнадопоискать, даиис- кать-то не хочется...), полная психологических но- вовведений и артистических секретов, с артисти- ческой метафизикой на заднем плане, юношеское произведение, полноеюношескойсмелостииюно- шескойтоски, независимое, упрямо самостоятель- ное, даже там, где оно, по-видимому, подчиняется какому-либо авторитету и собственному благого- вению, — короче, первый плод, также и во всяком дурном смысле этого слова, страдающий всеми ошибками молодости, несмотря на выставленную имстарческуюпроблему, преждевсегоее«длинно- тами», ее «бурей и натиском»; с другой стороны, всмыслеуспеха, которыйемувыпалнадолю(восо- бенностиутоговеликогохудожника, ккоторомуон обращался, как бы вызывая на диалог, — у Рихарда Вагнера), — оправдавшая себя книга, я хочу сказать, такая, которая во всяком случае удовлетворила «лучших своего времени». Уже по одному этому кнейследовалобыотнестисьснекоторойоглядкой и молчаливостью; тем не менее я не хочу вполне скрыть, насколько она теперь кажется мне непри- ятной и сколь чуждой она теперь, по прошествии шестнадцатилет, стоитпередомной— передмоим возмужалым, всторазболееизбалованным, нони-

8

скольконеохладевшимвзглядом, которомунеста- ла более чуждой и та задача, к решению которой впервые приступила эта дерзкая книга, — взгля-

нуть на науку под углом зрения художника, на искус- ство же— под углом зрения жизни...

3

Опять скажу, в настоящую минуту это для меня невозможная книга — я нахожу ее дурно написан- ной, неуклюжей, тягостной, неистовой и запутан- ной в своей картинности, чувствительной, кое-где пересахареннойдоженственности,неровнойвтем- пе, без стремления к логической опрятности, чрез- вычайноубежденнойипоэтомунесчитающейнуж- ным давать доказательства, подозрительной даже по отношению к пристойности доказывания в ка- честве книги для посвященных, «музыки» для сих последних, крещенных знамением музыки, соеди- ненныхотоснованиявещейдлясовместныхиред- кихпереживанийвискусстве,— знака, покоторому узнаютдругдругародныепокровиin artibus*,—вы- сокомерная и мечтательная книга, замыкающаяся ссамогоначалаещеболееотprofanum vulgus** «об- разованных», чем от «народа», но которая, как то доказал и доказывает ее успех, знает достаточный толк и в том, как найти себе сомечтателей и зама-

*В искусствах (лат.). — Здесь и далее прим. ред.

**Непосвященнойтолпы (лат.).

9

нить их на новые тропинки и места для плясок. Здесь, во всяком случае, говорил— это признавали

ис любопытством, и с некоторым нерасположени- ем — чуждый голос, ученик еще «неведомого бога», которыйпокачтопряталсяподкапюшономучено- го, подтяжеловесностью идиалектической неохот- ливостью немца и даже под дурными манерами вагнерианца; тутбылналицодухсчуждыми,ещене получившими имени потребностями, память, бит- комнабитаявопросами, опытами,тайнами, ккото- рым приписано было имя Диониса, как лишний вопросительныйзнак; здесьвеларечь—таксподо- зрительностью говорили себе— какая-то мистиче- скаяичутьлинеменадическая*душа, котораясна- пряжением и произвольно, как бы в нерешимо- сти— открытьсялиейилискрытьсебя, лепеталана чужомязыке.Ейбыследовалопеть,этой«новойду- ше», — а не говорить! Как жаль, что то, что я имел тогда сказать, я не решился сказать как поэт: я бы, пожалуй, это смог! Или по крайней мере как фило- лог: ведьипосейденьвэтойобластидляфилолога почтивсепредстоитещеоткрытьивырыть! Прежде всего ту проблему, что здесь налицо проблема, —

ичто греки, пока у нас нет никакого ответа на во- прос «что такое дионисийкое начало?», остаются для нас, как и прежде, совершенно непонятными

инедоступнымипредставлению...

* Менады (вакханки) — спутницы Диониса.

10