Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм

играет сама с собою. Этот трудно постигаемый первофеномендионисийскогоискусстваделается, однако, понятным прямым путем и непосред- ственнопостигаетсявудивительномзначенииму-

зыкального диссонанса; как и вообще музыка, по-

ставленная рядом с миром, однатолько можетдать нампонятиеотом,чтó следуетпониматьподоправ- данием мира как некоторого эстетического фено- мена. Радость, порождаемая трагическим мифом, имеетодинаковуюродинусрадостнымощущени- ем диссонанса в музыке. Дионисизм, с его изна- чальнойрадостью, воспринимаемойдажеотскор- би и мук, есть общее материнское лоно музыки итрагического мифа.

Не правда ли, что попутно благодаря тому, что мы призвали на помощь музыкальное соотноше- ние диссонанса, изложенная выше трудная про- блема трагического действия существенно облег- чилась? Ведь мы понимаем теперь, что значит в трагедии — желать созерцания и в то же время стремитьсякчему-толежащемузапределамиэтого созерцания, каковое состояние мы по отношению к художественно примененному диссонансу могли бы охарактеризовать в том же духе, сказав, что мы хотимслушатьивтожевремястремимсякчему-то лежащему за пределами слышимого. Это стремле- ние в Бесконечное, этот взмах крыльев тоскующей души, рядом с высшей радостью об отчетливо вос- принятой действительности, напоминают нам, что мы в обоих состояниях должны признать диони- сийскийфеномен,всесноваисновараскрывающий

201

нам в игре созидания и разрушения индивидуаль- ногомираэманациюнекоторойизначальнойрадо- сти, подобнотомукакуГераклитаТемногомирооб- разующая сила сравнивается с ребенком, который, играя, расставляет шашки, насыпает кучки песку исноварассыпаетих.

Итак, чтобы верно оценить дионисийскую спо- собностьтогоилидругогонарода,намследуетиметь ввидунетолькомузыкуэтогонарода,носодинако- вой необходимостью и его трагический миф как второго свидетеля этой способности. При близком же родстве музыки и мифа мы будем иметь право предположить равным образом и то, что с выро- ждением и извращением последнего связано захи- рение первой, — коль скоро вообще в ослаблении мифа проявляется и некоторое частичное ослабле- ние дионисийской способности. Но по отношению

иктому, икдругомувзгляднаразвитиенемецкого духа не может оставить в нас никаких сомнений: как в опере, так и в абстрактном характере нашего лишенного мифов существования, как в искусстве, павшемдо забавы, так и в жизни, руководимой по- нятием, нам вполне открылась столь же нехудоже- ственная, скольижизневраждебнаяприродасокра- товского оптимизма. К нашему утешению, однако, проявилисьипризнакитого, чтонемецкийдух, не- смотря ни на что, не сокрушенный в своемдивном здоровье, глубине и дионисийской силе, подобно склонившемусявдремотерыцарю, покоитсяигре- зит в не доступной никому пропасти; из нее-то

идоносится до нас дионисийская песнь, давая по-

202

нять нам, что этому немецкому рыцарю и теперь ещевблаженно-строгихвиденияхснитсястародав- нийдионисийскиймиф. Пустьниктонедумает, что немецкий дух навеки утратил свою мифическую родину, раз он ещетак ясно понимает голоса птиц, рассказывающих ему об этой родине. Будет день,

ипроснетсяонвовсейутреннейсвежести, стряхнув свойдолгий, тяжелыйсон; тогдаубьетондраконов, уничтожит коварных карлов и разбудит Брунхиль- ду; идажекопьеВотананевсилахбудетпреградить емупуть.

Друзья мои, вы, верующие в дионисийскую му- зыку, вызнаететакжеито, чтозначитдлянастраге- дия. В ней мы имеемтрагический миф, возрожден- ный из музыки, — а с ним вам дана надежда на все

изабвение мучительнейших скорбей! Но самая му- чительнаяскорбьдлянасвсех—тадолгая,лишенная всякого достоинства жизнь, которую немецкий ге- ний, отчужденный отдома и родины, вел на службе

уковарных карлов. Вы понимаете это слово — как взаключениевыпойметеинадеждымои.

25

Музыка и трагический миф в одинаковой мере сутьвыражениедионисийскойспособностинарода и неотделимы друг от друга. Они совместно коре- нятся в области искусства, лежащей по ту сторону аполлонизма; онинаполняютсвоимсветомстрану, врадостныхаккордахкоторойпленительнозамира-

203

ет диссонанс и рассеивается ужасающий образ ми- ра; они играют с жалом скорби, доверяя безмерной мощисвоихчар; ониоправдываютэтойигройсуще- ствование даже «наихудшего мира». Здесь диони- сийскоеначало, еслисопоставитьегосаполлониче- ским, является вечной и изначальной художествен- ной силой, вызвавшей вообще к существованию весьмирявлений: вэтоммирепочувствоваласьне- обходимость в новой, просветляющей и преобра- жающей иллюзии, задача которой была удержать

вжизни этот подвижный и живой мир индивидуа- ции. Если бы мы могли представить себе вочелове- чение диссонанса, — а что же иное и представляет собоючеловек?—тотакомудиссонансудлявозмож- ности жить потребовалась бы какая-нибудь дивная иллюзия, набрасывающая перед ним покров красо- тынасобственноеегосущество. Вэтомилежитдей- ствительное художественное намерение Аполлона:

вимениегомыобъединяемвсетебесчисленныеил- люзии прекрасного кажущегося, которые в каждое данное мгновение делают существование вообще достойным признания и ценностью и побуждают наспережитьиближайшеемгновение.

При этом в сознании человеческого индивида эта основа всяческого существования, это диони- сийское подполье мира может и должно выступать как раз лишь настолько, насколько оно может быть затем преодолено аполлонической просветляющей ипреображающейсилой,такчтообаэтиххудожест- венных стремления принуждены, по закону вечной справедливости, развивать свои силы в строгом со-

204