Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм

4

Да,чтотакоедионисийскоеначало? Вобсуждае- мойкнигеможнопрочестьответнаэто,— здесьго- ворит «знающий», посвященный и ученик своего бога. Быть может, теперь я стал бы говорить осто- рожнееименеекрасноречивоотакомтрудномпси- хологическом вопросе, каковой представляет про- исхождениетрагедииугреков. Однимизкоренных являетсявопрособотношениигрековкболи, осте- пени их чувствительности — оставалось ли это от- ношениевсегдасеберавным,илионопревратилось в обратное? Тут вопрос в том, действительно ли их все усиливавшееся стремление к красоте, к празд- нествам, увеселениям, новым культам выросло из недостатка,лишения,измеланхолии,изчувствабо- ли? Ибо, предположив, что это именно так — а Пе- рикл (или Фукидид) дает нам это понять в великой надгробной речи, — в чем могло бы в таком случае иметьсвоикорнипротивоположноестремление,по временипроявившеесяраньше, — стремлениекбе- зобразному,добраястрогаяволястарейшихэллинов к пессимизму, ктрагическому мифу, к образу всего страшного,злого,загадочного,уничтожающего,ро- ковоговглубинахсуществования,— вчеммоглабы иметьсвои корнитрагедия? Бытьможет, в удоволь- ствии, в силе, в бьющем через край здоровье, в пе- реизбыткеполноты? Икакоезначениеимеетвэтом случае, ставя вопрос физиологически, то исступле- ние, изкотороговырослокактрагическое, такико- мическое искусство, — дионисийское исступление? А что, если исступление не есть необходимый сим-

11

птом вырождения, падения, перезревшей культу- ры? Быть может, существуют— вопрос для психиа- тров— неврозы здоровья! Неврозы народной моло- достиимоложавости? Начтоуказываетэтотсинтез богаикозлавсатире? Наоснованиикакоголичного переживания, по какому внутреннему порыву грек должен был прийти к представлению о диони- сийски-исступленномипервобытномчеловекекак о сатире? И что касается происхождениятрагиче- ского хора, не было ли в те века, когда греческое тело цвело, когда греческая душа через край била жизнью, каких-либоэндемических* восторгов? Ви- дений и галлюцинаций, сообщавшихся целым об- щинам, целым культурным собраниям? А что, если греки, именно в богатстве своей юности, обладали волей к трагическому и были пессимистами? Что, если именно безумие, употребляя слово Платона, принеслоЭлладенаибольшиеблагословения? Ичто, если, сдругойстороныинаоборот, грекиименново временаихраспадаислабостистановилисьвсеоп- тимистичнее, поверхностнее, все более заражались актерством,атакжевсепламеннеестремилиськло- гике и логизированию мира, то есть были в одно итожевремяи«радостнее», и«научнее»? Ачто, ес- линазловсем«современнымидеям» ипредрассуд- кам демократического вкуса победа оптимизма, выступившее вперед господство разумности, прак- тический итеоретический утилитаризм, да и сама демократия, современнаяему,— представляют, по-

* Эндемический — местный, свойственный какой-либо местности.

12

жалуй, только симптом никнущей силы, прибли- жающейсястарости,физиологическогоутомления? И именно не-пессимизм? Не был ли Эпикур опти- мистом — именно в качестве страдающего? — Как видите, тут целая связка трудных вопросов, кото- руювзвалиланасебяэтакнига, прибавимкнейеще труднейший из затронутых в книге вопросов: что означаетрассмотреннаявоптикежизнимораль?..

5

Уже в предисловии, обращенном к Рихарду Вагнеру, метафизической деятельностью челове- ка, по существу, выставляется искусство, а не мо- раль; в самой книге неоднократно повторяется яз- вительное положение, что существование мира мо- жетбытьоправданолишькакэстетическийфеномен. Действительно, вся книга признает только художе- ственныйсмысл, явныйилискрытый, завсемипро- цессамибытия— «бога», есливамугодно, но, конеч- но, только совершенно беззаботного и немораль- ногобога-художника, которыйкаквсозидании,так и в разрушении, в добром, как и в злом, одинаково стремится ощутить свою радость и свое самовла- стие,который,создаваямиры,освобождаетсяотгне-

таполнотыипереполненности, отмукисдавленных в нем противоречий. Мир, в каждый миг своего су- ществования— достигнутоеспасениеБога, каквеч- носменяющееся,вечноновоевидение,преподнося- щеесяпреисполненномустраданий,противополож- ностей, противоречий человеку, который способен

13

найти свое спасение лишь в иллюзии; вся эта арти- стическая метафизика может показаться произ- вольной, беспочвенной, фантастической — сущест- венно в ней то, что здесь выдает себя дух, который когда-нибудь да решится, пренебрегая всеми опас- ностями, восстать против морального истолкования

иморального значения существования. Здесь заяв- ляетосебе, бытьможетвпервыйраз, пессимизм«по тусторонудобраизла»,здесьполучаетсвоевыраже- ниеиформулута«извращенностьдуховногостроя», противкоторойШопенгауэрзаблаговременноине- устаннометалсвоисамыегневныепроклятияигро- мовые стрелы, — философия, осмелившаяся пере- нестисамоеморальвмирявлений,низвестиееэтим

ипоставить на одну доску нетолько с «явлениями» (всмыслеидеалистическогоterminus technicus*), но дажес«обманами», какиллюзию, мечту, заблужде- ние, истолкование, приспособление, искусство. По-видимому, вся глубина этой антиморальной склонности лучше всего может быть измерена, ес- ли обратить внимание на осторожное и враждеб- ное молчание, которым на протяжении всей книги обойдено христианство, это самое необузданное проведениеморальнойтемывразличныхконфигу- рациях,какоетолькоданобылодосихпоруслышать человечеству. Даивсамомделе,труднонайтичисто эстетическому истолкованию и оправданию мира, каконопроповедуетсявэтойкниге,болееразитель- ную антитезу, чем христианское учение, которое

иесть, и хочет быть лишь моральным, и своими аб-

* Технического выражения (лат.).

14

солютными мерками, хотя бы, например, уже своей правдивостью Бога, отталкивает искусство, всякое искусствовобластьлжи,—тоестьотрицает,прокли- нает, осуждает его. За подобными образом мысли

испособомоценки, которыепонеобходимостивра- ждебныискусству,разонихотьсколько-нибудьпод- линны, — я искони ощущал и враждебность кжиз- ни, свирепое мстительное отвращение к ней: ибо всякаяжизньпокоитсянаиллюзии,искусстве,обма- не, оптике, необходимости перспективы и заблу- ждения. Христианство с самого начала, по существу

ив основе, было отвращением к жизни и пресыще- нием жизнью, котороетолько маскировалось, толь- ко пряталось, только наряжалось верою в «другую»

и«лучшую» жизнь. Ненависть к «миру», проклятие аффектов, страх перед красотой и чувственностью, потусторонний мир, изобретенный лишь для того, чтобылучшеоклеветатьэтот,надележестремление кничто, кконцу, куспокоению, к«субботесуббот» — всеэтовсегдаказалосьмне,вместесбезусловнойво- лейхристианствапризнаватьлишьморальныецен- ности, самой опасной и жуткой из всех возможных форм«воликгибели» или,покрайнеймере,призна- ком глубочайшей болезни, усталости, угрюмости, истощения,оскуденияжизни,—ибопередморалью (вособенностихристианской, тоестьбезусловной, моралью) жизнь постоянно и неизбежно должна оставатьсянеправой,таккакжизньпосвоейсущно- сти есть нечто неморальное; она должна наконец, раздавленная тяжестью презрения и вечного «нет», ощущаться как нечто недостойное желания, недо- стойноесамопосебе. Исамамораль— что, еслиона

15

есть«волякотрицаниюжизни», скрытыйинстинкт уничтожения, принципупадка, унижения, клеветы, начало конца? И следовательно, опасность опасно- стей?.. Итак, противморалиобратилсятогда, сэтой сомнительнойкнигой, мойинстинкт, какзаступни- ческийинстинктжизни,иизобрелсебевкорнепро- тивоположноеучениеипротивоположнуюоценку жизни, чисто артистическую, антихристианскую. Как было назватьее? Как филологи человек слов, я окрестил ее— не без некоторой вольности, ибо кто может знать действительное имя Антихриста? — именемодногоизгреческихбогов: яназвалеедио-

нисийской.

6

Понятнолитеперь, какуюзадачуяосмелилсяза- тронутьэтойкнигой?.. Какжалеюятеперь, чтоне имел еще тогда достаточного мужества (или не- скромности?), чтобы позволитьсебе во всех случаях для стольличных воззрений идерзаний и свой лич- ныйязык,— чтоякропотливостаралсявыразитьшо- пенгауэровскими и кантовскими формулами чу- ждыеиновыеоценки, которыепосамойосновесво- ей шли вразрез с духом Канта и Шопенгауэра, не менеечемсихвкусом! ВедькакмыслилШопенгауэр о трагедии? «То, что дает всему трагическому его своеобразныйвзмахиподъем,—говоритонв„Мире какволеипредставлении“, II, 495*,— этоначалоосо-

* В рус. пер.: Шопенгауэр А. Полн. собр. соч. М., 1903. Т. 2.

С. 446–447.

16

знания, что мир и жизнь не могут дать истинного удовлетворения, а посему и не стóят нашей привя- занности: вэтомсостоиттрагическийдух,—онведет посему к отречению». О, со сколь иной речью обра- щалсякомнеДионис! О,какдалекбылотменяимен- но в то время весь этот дух отречения! Но есть еще нечто значительно худшее в книге, о чем я теперь еще более жалею, чем отом, что затемнил и испор- тилдионисийскиечаянияшопенгауэровскимифор- мулами: то именно, что я вообще испортил себе грандиозную греческую проблему, как она тогда воз- никла передо мною, примесью современнейших вещей! Чтоявозлагалнадеждынато, начтореши- тельно нельзя было надеяться, что все более чем ясноуказывалонаприближающийсяконец! Я,наос- новании немецкой последней музыки, начал стро- ить басни о «немецкой сущности», словно бы она именнотеперьготоваоткрытьсамоесебяивновьсе- бя найти, — и это вто самое время, когда немецкий дух, незадолго перед тем еще имевший волю к гос- подству над Европой, силу руководить Европой, — только что безусловно и окончательно сложил с себя владычество и, под помпезным предлогом основа- нияимперии,совершилсвойпереходкпосредствен- ности,кдемократииик«современнымидеям»! Дей- ствительно, заэтовремяянаучилсядостаточнобез- надежно и беспощадно мыслить об этой «немецкой сущности»,равнымобразомиосовременнойнемец- кой музыке, которая — сплошь романтика и самая не-греческая из всех возможных форм искусства; кроме того, перворазрядная губительница нервов, вдвойнеопаснаяутакогонарода,которыйлюбитвы-

17

питьипочитаетнеясностьзадобродетель, аименно в двойном ее качестве охмеляющего и вместе с тем отуманивающегонаркотика. Однако, оставляявсто- роне все скороспелые надежды и ошибочные при- менения к ближайшей современности, которыми ятогдаиспортилсебесвоюпервуюкнигу,—большой дионисийский вопросительный знак, как он в ней поставлен, неизменно остается в силе и по отноше- нию к музыке: каковадолжна бытьмузыка, которая ужебылабынеромантическогопроисхождения, по- добнонемецкой,— нодионисийского?..

7

Но, милостивый государь, что же такое роман- тика, еслиВашакниганеромантика? Можнолидо- вестиненавистьк«настоящему»,к«действительно- сти» и к «современным идеям» до более высокой степени, чем это сделано в Вашей артистической метафизике,котораяскорееповеритв«ничто»,ско- реепризнаетдьявола,чем«настоящее»? Негудитли фундаментальный бас гнева и радости уничтоже- ния под всем Вашим искусством контрапунктиче- ского голосоведения, прельщающим уши слушате- лей, — бешеная решимость против всего, что есть «теперь», — воля, которая нетак уждалека отпрак- тического нигилизма и как бы говорит: «Лучше уж, чтобы не было ничего истинного, чем допустить, чтобыВыбылиправы, чтобыВашаистинаоправда- лась!» Раскройте-каушиипослушайтесами, госпо- дин пессимист и боготворитель искусства, одно-

18

единственное избранное место Вашей книги, то не лишенное красноречия место об истребителях дра- конов, которое так же соблазнительно должно зву- чатьдлямолодыхушейисердец,какипесняпресло- вутогокрысолова. Этолиненастоящееиподлинное признаниеромантика1830 годаподличиноюпес- симизма 1850-го? Ведь за ним уже прелюдирует

иобычный романтический финал — разрыв, кру- шение, возвращениеипадениеницпредстаройве- рой, пред старым богом... Да разве Ваша пессими- стическаякниганеестьсамаобломокантиэллиниз- маиромантики, саманечто«стольжеохмеляющее, сколь и отуманивающее», наркотик во всяком слу- чае, даженекоеподобиемузыки, немецкоймузыки? Ивсамомделепослушаем:

«Представим себе подрастающее поколение с этим бесстрашием взора, с этим героическим стремлениемкчудовищному,представимсебесме- лую поступь этих истребителей драконов, гордую смелость, скоторойониповорачиваютсяспинойко всем этим слабосильным доктринам оптимизма, дабывцеломивполноте„житьсрешительностью“:

развенепредставляетсянеобходимым, чтобытраги-

ческийчеловекэтойкультуры,длясамовоспитания к строгости и к ужасу, возжелал нового искусства,

искусстваметафизическогоутешения,трагедии,как ему принадлежащей и предназначенной Елены,

ивоскликнулвместесФаустом:

Не должен разве я стремительною мощью Единый вечный образ вызвать к жизни?»*

* Гёте И.-В. Фауст. СПб., 1901. Ч. II. С. 873–874.

19

«Разве не представляется необходимым?»... Нет, трижды нет, о молодые романтики, это не пред- ставляется таковым! Но весьма вероятно, что это так кончится, что вытак кончите, то есть «утешен- ными», как писано есть, несмотря на все самовос- питание к строгости и к ужасу, «метафизически утешенными», короче, как кончают романтики, христианами... Нет! Научитесьсперваискусствупо- сюстороннегоутешения,— научитесьсмеяться, мо- лодые друзья мои, если вы во что бы то ни стало хотитеостатьсяпессимистами; бытьможет, выпо- слеэтого, каксмеющиеся, когда-нибудьдапошлете к черту все метафизическое утешительство —

ипреждевсегометафизику! Или, чтобысказатьвсе этоязыкомтогодионисийскогочудовища, которое зовутЗаратустрой:

«Возносите сердца ваши, братья мои, выше, все выше! Инезабывайтетакжеиног! Возноситетакже

иноги ваши, вы, хорошие танцоры, а еще лучше: стойтенаголове!

Этотвенецсмеющегося, этотвенецизроз: ясам возложилнасебяэтотвенец,ясампризналсвящен- ным свой смех. Никого другого не нашел я теперь достаточносильнымдляэтого.

Заратустра-танцор, Заратустра легкий, машу- щий крыльями, готовый лететь, манящий всех птиц, готовый и проворный, блаженно-легко-го- товый:

Заратустра, вещий словом, Заратустра, вещий смехом, не нетерпеливый, не безусловный, любя- щийпрыжкиивперед, ивсторону; ясамвозложил на себя этотвенец!

20