Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм

исключительно как манифестация и явление в об- разах дионисийских состояний, как видимая сим- волизация музыки, как мир грез дионисийского опьянения.

Если,такимобразом,мыпринужденыдопустить некоторую антидионисийскую тенденцию, дей- ствовавшую еще до Сократа и получившую в лице его лишь неслыханно величественное выражение, то нам не следует бояться вопроса— на что указы- ваеттакое явление, как Сократ; натаковое явление мыведьнеможемсмотретьтолькокакнаразлагаю- щую, отрицательную силу, раз имеем перед собой диалоги Платона. И хотя ближайшее действие со- кратическогоинстинкта, несомненно, былонаправ- ленонаразложениедионисийскойтрагедии,темне менееодноглубокоедушевноепереживаниесамого Сократапобуждаетнаспоставитьвопрос: необходи- молиотносятсясократизмиискусстводругкдругу только как антиподы и представляет ли рождение «художникаСократа» вообщенечтовсебепротиво- речивое?

Деловтом, чтоэтотдеспотическийлогикиспы- тывал временами по отношению к искусству ощу- щение какого-то пробела, какой-то пустоты, како- го-то полуукора, быть может, чувство невыполнен- ногодолга.Зачастуюявлялосьемувосне,каконсам в тюрьме рассказывал о том друзьям, одно и то же видение,постоянноповторявшее: «Сократ,займись музыкой!» До последнихдней своих он успокаивал себямыслью, чтоегофилософствованиеиестьвыс- шее искусство муз, и не решался поверить, чтобы какое-нибудьбожествомоглонапоминатьемуотой

121

«простой, народной музыке». Наконец в тюрьме, чтобыокончательнооблегчитьсвоюсовесть, онсо- глашается заняться этой мало ценимой им музы- кой; и в таком настроении он сочиняет вводный гимнАполлонуиперелагаетнесколькобасенЭзопа встихи.

Здесь играло роль нечто подобное предупре- ждающемуголосудемона: кэтимупражнениямпо- будило его аполлоническое прозрение, что он, как варварский царь, не понимает некоего божествен- ногообразаинаходитсявопасностиоскорбитьсвое божество — непониманием. Приведенные выше словаосократовскомсновидении— единственный признак некоторого сомнения в нем относительно границлогическойприроды; бытьможет—такдол- жен был он спросить себя, — непонятное мне не есть тем самым непременно и нечто неосмыслен- ное? Быть может, существует область мудрости, из которойлогикизгнан? Бытьможет, искусство— да- женеобходимыйкоррелятидополнениенауки?

15

В духе этих последних предвосхищающих во- просов следуеттеперь поговорить о том, как влия- ние Сократа простерлось вплоть до нашего време- ни, да и на все далекое будущее, словно растущая и покрывающая потомствотень в лучах заходяще- го солнца; как это влияние постоянно побуждает квоссозданиюискусства— ипритомискусствауже в метафизическом, широчайшем и глубочайшем

122

смысле— исвоейсобственнойбесконечностьюру- чается за его бесконечность.

Дотехпорпокамынебыливсостояниипонять это,дотехпорпокавнутренняязависимостьвсяко- гоискусстваотгреков—отгреков,начинаясГомера

икончаяСократом, — небыланамубедительнодо- казана, дотехпормыпоневоледолжныбылиотно- ситься к этим грекам, как афиняне к Сократу. Каж- дая эпоха и каждая ступень образования хоть раз пыталась с глубоким неудовольствием отделаться отэтихгреков,ибопередлицомихвсесамодельное, по-видимомувполнеоригинальноеивызывающее совершенно искреннее удивление, внезапно теря- ло, казалось, жизньикраскиисморщивалосьдоне- удачнойкопии,дажедокарикатуры.Ивотвсеснова

иснова прорывается при случае искренняя злоба против этого претенциозного народца, осмели- вающегосяназыватьвсечуждоеварварскимнавсе времена; ктоэтотакие, спрашиваешьсебя, что, при всейкратковременностисвоегоисторическогобле- ска, при потешной ограниченности своих полити- ческих учреждений, при сомнительной доброкаче- ственностинравов, запятнанныхдажебезобразны- ми пороками, — тем не менее претендуют на то достоинствоиособоеположениесрединародов,ко- торое гений занимает в толпе? К сожалению, так

ине посчастливилось найти того кубка с отравой, которым можно было бы попросту отделаться от подобной мании, ибо всего яда, источаемого зави- стью, клеветой и злобой, не хватило на то, чтобы уничтожитьэтосамодовлеющеевеликолепие.Ивот мы стыдимся и боимся греков; разве что кто-ни-

123

будь ставитистину выше всего и посему отважива- етсясознатьсясебеивтойистине, чтогреки— воз- ницы нашей и всяческой культуры, но что по боль- шей части колесница и кони неважного разбора

инедостойныславысвоеговозницы, которыйпосе- муисчитаетзашуткувогнатьтакуюзапряжкувпро- пасть, через которую он сам переносится прыжком Ахилла.

Чтобыдоказать, чтоиСократупринадлежитпо- четноезваниетакоговозницы, достаточнопознать

внемтип неслыханной до него формы бытия, тип

теоретического человека, понять значение и цель коего составляет нашу ближайшую задачу. Теоре- тический человек не менее, чем художник, нахо- дитудовлетворениевналичнойдействительности и, какпоследний, огражденэтимчувствомдоволь- ства от практической этики пессимизма и от его зоркихлинкеевых глаз*, светящихсялишьвотьме. Ибо если художник при всяком разоблачении ис- тины остается все же прикованным восторженны- ми взорами ктому, что итеперь, после разоблаче- ния, осталось от ее покрова, — то теоретический человек радуется сброшенному покрову и видит для себя высшую цель и наслаждение в процессе всегда удачного, собственной силой достигаемого разоблачения. Не было бы никакой науки, если бы ей было дело только до одной этой нагой богини,

инидо чегодругого. Иботогда у ее учеников было бынадушенечтоподобноетому,чточувствуютлю-

*Линкей— вгреческоймифологиисынАфарея, братИда- са, участник похода аргонавтов — обладал необычайно ост- рым зрением, могвидетьсквозьоблака, землю и камни.

124

ди, вознамерившиеся прорыть дыру прямо сквозь землю: каждыйизнихясновидит,чтоон, привели- чайшем и пожизненном напряжении, в состоянии прорыть лишь самую незначительную часть этой чудовищной глубины, которая притом на его же глазах снова засыпается работой соседа, так что третий, пожалуй, прав, когданасобственныйстрах избирает новое место для своих опытов бурения. Если теперь кто-нибудь убедительно докажет, что этим прямым путем не доберешься до антиподов, то кому будет еще охота работать в старых шах- тах, — разветолькоонпопутнонайдетсебеудовле- творениевнаходкедрагоценныхкамнейивоткры- тии законов природы. Поэтому Лессинг, честней- ший из теоретических людей, и решился сказать, чтоегоболеезанимаетисканиеистины,чемонаса- ма, итем, к величайшему изумлению идаже гневу научных людей, выдал основную тайну науки. Но, конечно,рядомсэтимединичнымвзглядомнасуть дела, представляющим некоторый эксцесс честно- сти, еслитольконезаносчивости, — стоитглубоко- мысленная мечта и иллюзия, которая впервые по- явиласьна светвлице Сократа, — та несокрушимая вера,чтомышление,руководимоезакономпричин- ности,можетпроникнутьвглубочайшиебездныбы- тия и что это мышление не только может познать бытие, но даже и исправить его. Эта возвышенная метафизическая мечта в качестве инстинкта при- сущанаукеивсесноваисноваприводитеекеегра- ницам, у коих она принуждена превратиться в ис-

кусство, — что и было собственной целью этого ме- ханизма.

125

Взглянем теперь, при свете этой мысли, на Со- крата — и он явится нам как первый, который, ру- ководясь указанным инстинктом науки, сумел не только жить, но — что гораздо более — и умереть; оттого-тообразумирающегоСократакакчеловека, знанием и доводами освободившегося от страха смерти, естьщитс гербомна вратах науки, напоми- нающий каждому о ее назначении, а именно — де- латьнампонятнымсуществованиеитемегооправ- дывать, чему, правда, когдадоводовне хватает, дол- женвконцеконцовслужитьимиф,которыйятолько чтопризналзанеобходимыйрезультатидажезако- нечнуюцельнауки.

Ктохотьразнагляднопредставитсебе,какпосле Сократа, этогомистагога* науки, однафилософская школасменяетдругую,какволнаволну; какневедо- мая дотоле универсальность жажды знания, охва- тив широкие круги образованного общества и сде- лавнаукуосновнойзадачейдлявсякогоодаренного человека, вывела ее в открытое море, откуда она стехпорникогданемоглабытьвполнеизгнана; как эта универсальность впервые покрыла всеохваты- вающей сетью мысли весь земной шар и даже от- крывала перспективы на закономерность целой Солнечной системы, — кто представит себе все это, авместестемиудивительнуювсвоемвеличиипи- рамидусовременногознания, тотпринужденбудет увидетьвСократеоднуизповоротныхточекиосей такназываемойвсемирнойистории.Ибоеслипред- ставить себе, что вся эта неизмеримая сумма сил,

* Мистагог— жрец, инициатор мистерий.

126

потраченная на вышеназванную мировую тенден- цию, обращена была бы не на службу познания, но напрактические,тоестьэгоистические, целиинди- видов инародов, то, по всейвероятности, инстинк- тивнаялюбовькжизнитакослаблабысредивсеоб- щей губительной борьбы и непрестанного блужда- ния народов, что при привычке к самоубийству человек просто в силу оставшегося у него чувства долга поступал бы подобно жителям островов Фи- джи, где сыновья душат родителей, а друзья— друг друга; практический пессимизм, способный, даже изчувствамилосердия,породитьужасающуюэтику народоубийства; последняя, впрочем, ибылавсегда налицо на этом свете, и наличествуетвезде, где ис- кусствовкаких-либоформах, преимущественноже ввидерелигииинауки,неявлялосьцелебнымсред- ствомизащитойпротивтакойчумы.

В противоположность этому практическому пессимизму Сократ является первообразом теоре- тического оптимиста, который, опираясь на упо- мянутую выше веру в познаваемостьприроды ве- щей, приписывает знанию и познанию силу уни- версальноголечебногосредства, авзаблуждении видитзлокактаковое. Проникатьвоснованияве- щей и отделять истинное познание от иллюзии изаблужденияказалосьсократическомучеловеку благороднейшим и единственным истинно чело- веческим призванием, в силу чего этот механизм понятий, суждений и умозаключений, начиная сСократа, ценилсявышевсехдругихспособностей, как высшаядеятельностьидостойнейший удивле- ния дар природы. Даже самые возвышенные мо-

127

ральныедеяния, аффектысострадания, самоотвер- жения, героизма и та трудно достигаемая морская тишьдуши, которуюаполлоническийгрекназывал sophrosyne*, — были выводимы Сократом и его единомышленниками и последователями вплоть до нашихдней издиалектики знания и вследствие этого считались предметами, доступными изуче- нию. Кто на себе испытал радость сократическо- го познания и чувствует, как оно все более и более широкими кольцами пытается охватить весь мир явлений, тот уже не будет иметь более глубокого и сильнее ощущаемого побуждения и влечения к жизни, чем страстное желание завершить это за- воеваниеинепроницаемокрепкосплестиэтусеть. Человеку, настроенному подобным образом, пла- тоновский Сократ представится учителем совер- шенно новой формы «греческой веселости» и бла- женства существования, стремящейся найти себе разрядку в действиях и обретающейтаковую глав- ным образом в маевтических** и воспитательных воздействиях на благородное юношество в целях порождения гения.

Ивотнаука,гонимаявпередсвоеюмощноймеч- той,спешитнеудержимоксобственнымграницам— здесь-то итерпиткрушение ее скрытый в существе логикиоптимизм. Ибоокружностьнаукиимеетбес- конечномноготочек, ивтовремя, когдасовершен-

*Благоразумие, мудрость (греч.). В общем объеме непе- реводимое понятие, которое А. Ф. Лосев советовал понимать как целомудрие ума.

**Сократ называл свое искусство помощи рождения ис- тины «повивальным искусством», «маевтикой».

128

но еще нельзя предвидеть, каким путем когда-либо ее круг мог бы быть окончательно измерен, благо- родныйиодаренныйчеловекещедосерединысво- его существования неизбежно наталкивается ната- киепограничныеточкиокружностииснихвперяет взор в неуяснимое. Когда он здесь, к ужасу своему, видит,чтологикауэтихграницсвертываетсявколь- цо и в конце концов впивается в свой собственный хвост, тогда прорывается новая форма познания — трагическое познание, которое, чтобы быть вообще выносимым, нуждается в защите и целебном сред- ствеискусства.

Если мы обратим теперь укрепленный и убла- женныйгрекамивзорввысшиесферымира, волны которого объемлют нас, — то мы увидим, как на- шедшая свой прообраз в Сократе ненасытная жад- ность оптимистического познания превращается

втрагическую покорность судьбе и жажду искус- ства, причем, конечно, эта же самая жадностьна ее низших ступенях должна принять враждебное ис- кусствунаправлениеипопреимуществувнутренне возненавидеть дионисийское трагическое искус- ство, что мы и видели при описании борьбы сокра- тизмапротивэсхиловскойтрагедии.

Ивот мы стучимся со взволнованною душой

вдвери настоящего и будущего: приведет ли это превращениековсеновыминовымконфигураци-

ямгенияиименно— отдавшегосямузыкеСократа?

Будетлинабросаннаянабытиесетьискусства— все равно, хотя бы под именем религии или науки — сплетатьсявсекрепчеинежнее, илиейпредназна- ченовнезнающихпокояварварскихвихреисуете,

129

именуемых «современностью», быть разорванной в клочки? Озабоченные, но небезутешные, посто- им с мгновение в стороне, как созерцающие, кото- рымданобытьсвидетелямиэтихчудовищныхбитв ипереходов. Ах! Втомиволшебствоэтихбитв, что, кто их видит, тотне можетне участвоватьв них.

16

На этом обстоятельном историческом приме- ре мы пытались уяснить, что трагедия при исчез- новении духа музыки так же неизбежно гибнет, какирожденаонаможетбытьтолькоизэтогодуха. Чтобы смягчить необычность этого утверждения, а с другой стороны, выяснить происхождение ука- занного вывода, мы должнытеперь, оставив в сто- роне всякую предвзятость, стать лицом к лицу с аналогичными явлениями современности; мы должныпринятьучастиевтехбитвах, которые, как я только что сказал, ведутся между ненасытным оптимистическим познаванием и трагической по- требностьювискусствеввысшихсферахокружаю- щего нас мира. При этом я намерен отвлечься от всех других враждебных стремлений, которые во всевременавосстаютпротивискусства, ивчастно- сти именно против трагедии, и которые также и в наше время с такой победоносной уверенно- стью захватываютвсе вокругсебя, чтоизтеатраль- ных искусств, например, только фарс и балет до некоторой степени буйно разрослись своими —

130