Рассказ И.А. Бунина «Чистый понедельник» философия художника и современные смыслы

эпитет, доверяя его героине, рассуждающей о литературе. На вопрос главного персонажа: «Вы дочитали “Огненного ангела”?» — героиня отвечает: «Досмотрела. До того высокопарно, что совестно читать» (с. 208). Смягченный в речи героини, сопоставимый эпитет единого лексического гнезда «стыдно/совестно» становится сигналом толстовского флера.

В«Освобождении» Бунин вспоминает о пристрастии Толстого

кцыганам: «Большой толстовский сад в Хамовниках весною звенел смехом, гитарами, цыганскими песнями» (с. 66). В тексте трактата приводится и упоминание о том, что брат Толстого — Сергей Николаевич — был «женат на цыганке из хора» (с. 68). И на этом фоне «почти-объяснимо» прочитывается то, почему героиня рассказа так пристально вглядывалась в лица цыган, почему с таким вниманием слушала цыганские песни: «В ресторанах за городом, к концу ужина <…> она просила позвать цыган, и они входили нарочито шумно, развязно: впереди хора, с гитарой на голубой ленте через плечо, старый цыган в казакине с галунами <…> Она слушала песни с томной, странной усмешкой…» (с. 210).

Заслуживают акцентуации и театральные штрихи-приметы

начала ХХ века. И в трактате, и в рассказе Бунин упоминает Художественный театр, имена театральных деятелей, театральные выступления, даже «капустники». Эти аллюзии-воспоминания могут быть восприняты нейтрально — как своеобразный знак времени, отмеченный именами известных и популярных актеров и режиссеров изображаемого периода, и не более того1. Однако в «Освобождении Толстого» упомянуты те же имена, что и в рассказе, причем едва ли не каждому из них сопутствует оценочная ремарка Толстого — в восприятии ли «капустников» Художественного театра, в отношении ли к «громкому» пению Шаляпина (ср. героиня: «— А отчего вы вчера вдруг ушли с концерта Шаляпина? — Не в меру разудал был», с. 209). Но особенно примечательно среди них имя некоего Сулержицкого. Кажется, «случайный» герой-персонаж нужен в рассказе только для того, что-

1 См. точку зрения И. Н. Сухих: «В “Чистом понедельнике” религия, искусство, весь с необычайной щедростью изображенный московский культурный быт (лекция Андрея Белого, концерт Шаляпина, капустник Художественного театра, поездка в Новодевичий монастырь и прогулка по Кремлю) оказываются лишь фоном для эксцентрического поступка героини — внезапного разрыва неопределенно-любов- ных и ухода в монастырь» (Сухих И. Н. Русская любовь в темных аллеях (“Темные аллеи” И. Бунина) // Серебряный век русской литературы / сост. О. В. Богданова. СПб.: Факультет филологии и искусств, 2009. С. 214).

41

бы передать «необычность» психологического состояния героини — Сулержицкий приглашает героиню на «полечку Транблан», и она, к удивлению героя, соглашается, тем самым выдавая некую стихию чувств, которые в ней бушуют накануне «ухода». Между тем посредством «Освобождения» упоминание имени Л. А. Сулержицкого становится объяснимым, мотивированным и семантически значимым. В трактате о нем сообщается, что он был «в толстовском доме совсем своим» (с. 61). И тогда, казалось бы, «необязательный» персонаж рассказа обретает весомость и «обязательность» — он напрямую связан с толстовскими аллюзиями и, наряду с другими маркерами, усиливает и поддерживает «толстовский фон».

Среди «общих» и не вполне обязательных деталей, например, может оказаться и первое впечатление от знакомства с женой Толстого — Софьей Андреевной, от ее «черного платья», «черных глаз» и «черных волос». В «Освобождении»: «Софья Андреевна нравилась мне своей высокой, видной фигурой, черными гладко зачесанными блестящими волосами, подвижным привлекательным лицом, выразительным крупным ртом, улыбкой и даже манерой присматриваться, щурить большие черные глаза» (с. 66). Или «акустическая» деталь — упоминание шуршащих шелков «сияющего черного шелкового платья» С. А. Толстой в доме в Хамовниках («вдруг зашуршал шелк», с. 50). Как помним, та же «звуковая» деталь повторяется в тексте рассказа применительно к героине1.

Реплика героя рассказа на повеление героини заехать за ней в последний вечер и отвезти на «капустник» в Художественный театр

— «Ол райт!» (с. 214), многократно привлекавшая внимание критиков и интерпретируемая как «западничество» героя — находит свою «пару» в «Освобождении», где Бунин приводит факт того, что дети в семье Толстых говорили «между собой всегда по-английски» (с. 69).

Общим местом в размышлениях исследователей стало указание на толстовскую реплику героя рассказа: «Не могу я молчать!» (с. 208), «вольно» повторяющую название публицистической статьи Толстого «Не могу молчать» (1908). В «Освобождении» Бунин дает отсылку к названию той же статьи (с. 110), когда ставит ее в ряд других публицистических выступлений Толстого.

Практически ни один исследователь не прошел мимо портретной черты героини «Чистого понедельника» и не сопоставил ее с об-

1 Хотя, надо признать, что такого рода «звуковые» детали появляются и в ряде других рассказов Бунина.

42

разом Лизы Болконской: «черный пушок» над губкой героини (с. 208) со всей определенностью отсылает к образу героини «Войны и мира»1. В связи с мотивом смерти «маленькой княгини» ее образ удостоивается обсуждения в трактате «Освобождение Толстого» и в нем неизменно упоминается «губка, покрытая черными волосиками» (с. 131).

Мотив искушения Дьяволом, проанализированный исследователями в связи с древнерусской повестью о Петре и Февронии, находит отклик в «Освобождении», где (без опоры на древний текст) Бунин приводит мысли Толстого о дьявольском искусительстве и человеческой слабости (с. 96).

Несомненно, наиважнейшая задача Бунина состояла в том, чтобы осмыслить идеи «позднего» Толстого, понять и объяснить «странности» его характера в «Освобождении» — и, как следствие, воплотить эти «странности» в образе героини рассказа. Между тем Бунин не обходит вниманием и черты «раннего» Толстого, время от времени в ходе повествования возвращаясь к его «противоречиям», антитетичным полюсам существования гения-философа. Так, обсуждению подлежало «общее место» противоречий Толстого — страсть молодого офицера и писателя к еде и вину. «Ел он поспешно, часто даже жадно. Ел обычно немного, но когда что нравилось, ел так неумеренно, что часто хворал после того. Не любил молока и рыбы, не ел того и другого и тогда, когда не был еще вегетарианцем» (с. 82). Как помним, и героиня рассказа наделена склонностью к хорошей еде и напиткам (хересу или шампанскому) — отзвук былых «чревоугодий» и «невоздержаний» «прототипа».

Риторика героини, ее склонность задавать раздумчивые вопросы находит свой отклик в множественности вопросов Толстого, воспроизведенных Буниным в «Освобождении»: «Машины, чтобы делать что? Телеграфы, чтобы передавать что? Школы, университеты, академии, чтобы обучать чему? Собрания, чтобы обсуждать что? Книги, газеты, чтобы распространять сведения о чем? Железные дороги, чтобы ездить кому и куда? Собранные вместе и подчиненные одной власти миллионы людей — чтобы делать что? <…> Больницы, врачи, аптеки для того, чтобы продолжать жизнь, а продолжать

1 Ранее уже приводилось указание на статью о толстовских аллюзиях в тексте Бунина: Яблоков Е. Нерегулируемые перекрестки. О Платонове, Булгакове и многих других. М., 2005. С. 23–48. См. также: Яблоков Е. Толстовский подтекст в рассказе И. Бунина («Чистый понедельник» и «После бала») // Литература в школе. М., 1998. № 1. С. 5–11.

43

жизнь зачем?» (с. 109, выд. автором) — цитируемые Буниным слова из биографии Т. Полнера «Лев Толстой и его жена».

Сопоставления заслуживают и мотивы монашеской жизни, сюжетно доминирующие в рассказе и эксплицированные в трактате упоминанием о невоплощенном намерении Толстого уйти в монастырь и в рассказе о его сестре — Марии Николаевне, монахине (с. 68).

Упоминания достойна даже «редкая склонность к слезам» (с. 84). По словам Бунина, Толстой «легко плакал всю жизнь, только всего чаще не от горя, а когда рассказывал, слышал или читал чтонибудь — трогавшее его» (с. 84). Как помним, в рассказе (в том числе) именно слезами ознаменован переход героя с одного «фазиса» на другой1.

Даже использование местоименной формы «ихнего» в речи героини2 в аутентичном тексте Толстого может найти свое подкрепление3.

Перекличек внешнего — визуально-образного и вербальнообразного — порядка между текстами «Освобождения Толстого» и «Чистым понедельником» можно найти достаточно много. Они не всегда сущностны, нередко типологичны, порой случайны. Однако речь о том, что в своей совокупности — все вместе — они аккумулируют идею связи текстов эссе и рассказа, в опоре на «предметные» переклички актуализируют близость магистральных идейных ракурсов названных произведений.

Особого и специального упоминания достойна еще одна цитата, использованная Буниным в трактате-эссе «Освобождение Толстого». Прозаик приводит суждение о Толстом некоего не названного в тексте «одного весьма “светского” человека» (с. 71). И эта цитата едва ли не точнее, чем все прочие, указывает на связь трактата и рассказа:

«Простота и царственность, внутреннее изящество и утонченность манер сливались у Толстого воедино. В рукопожатии его, в

1 О «склонности к слезам» самого Бунина (и даже юношеских «чувствительных» обмороках) упоминается в его дневниках.

2 NB: в другой раз в «Темных аллеях» эпитет ихний используется Буниным в речи малограмотной «седенькой» и «сухонькой» странницы Машеньки («Баллада»). Появление просторечного «опрощенного» эпитета в речи героини «Чистого понедельника» знаменательно и симптоматично.

3 В ряде изданий «Чистого понедельника» неправильная, нелитературная форма «ихнего» вымарана в тексте рассказа (см. напр.: Бунин И. А. Собр. соч.: в 6 т. М.: Московский рабочий, 1999; Бунин И. А. Темные аллеи / вст. ст. О. Н. Михайлова; коммент. А. К. Бабореко. М.: Молодая гвардия, 2002. Форма личного местоимения ихнего сохранена в 9-томном издании. М.: Художественная литература, 1966. С. 243).

44

полужесте, которым он просил собеседника сесть, в том, как он слушал, во всем было гран-сеньерство...» (с. 71). В приведенных сло-

вах проступает одна из самых выразительных и ярких портретных характеристик женского персонажа «Чистого понедельника» — ее царственность и утонченность, о которых шла речь выше и которые выступают самыми характерологическими чертами образа загадочной и таинственной героини.

Иными словами, сопоставление текстов «Освобождения Толстого» и «Чистого понедельника» позволяет говорить о том, что в пространстве художественного рассказа Бунин словно бы «опредмечивает» философемы эссеистического дневника — в персонифицированных «оживленных» образах он и она (почти аллегорически) писатель воплощает абстрактные философские идеи о жизни, смерти, любви, создает «толстовскую» притчу о жизненном человеческом пути и выборе, стоящем перед каждым.

В русле данного утверждения находит свое объяснение «безымянность» героев, о которой много говорила критика1. Абстрактность идей, «олицетворенных» в образах героя и героини рассказа, не требовала от Бунина конкретизации и даже в какой-то мере снижала бы для него философскую контентность линии он и она. Именные (номинативные) признаки героев не просто редуцированы, но намеренно устранены в связи с установкой на всеобщность — философическую сущность воплощаемых Буниным идей. Нейтральные антропонимы позволяли Бунину усилить ракурс универсальности актуализируемых философем (Толстого). «Безликие» антропонимы становились обобщенным отражением обсуждаемых идей и одновременно воплощением безымянных персонажей, их метонимическими заместителями.

Между тем «почти-аллегория» Бунина не ограничивалась опорой только на толстовские идеи. Как уже было показано выше, прозаик вводил и в трактат, и в рассказ антитетичный полюс нестрогой художественной философии — пушкинские представления о жизни и любви. И между этими полюсами оказывался сам Бунин, его суждения о человеке, его жизненном пути и — о любви.

Очевидно и то, что образ рассказовой героини не во всем поздне- толстовский, он словно бы создан на стыке идей «раннего» и «позднего» Толстого. Побеждающий в героине «поздний» Толстой будто бы разрывается в противоречиях «раннего» — и даже принимает на себя

1 См., напр.: Романенкова М. Антропонимы как культурный компонент структуры рассказа Ивана Бунина «Чистый понедельник» // Грани культуры Серебряного века: Сб. научных статей. Вильнюс, 2014. С. 126–138.

45

«критику» Бунина, явную оценочность, исходящую от его «пушкинского» героя (это и ирония, и легкая снисходительность, и непонимание героем героини). В тексте рассказа Бунин следует идеям Толстого, но не во всем и не прямолинейно, не схематично. По Толстому (позднему), героиня «Чистого понедельника» должна была бы прямо следовать своему решению и уйти в монастырь чистой и непорочной. Однако «приближенность» Бунина к реальной жизни заставляет героиню не просто смешать «раннее» и «позднее» «толстовство», но именно по-бунински окунуться в жизнь, попробовать ее во всех ее проявлениях1. Сам Бунин, автор, оказывается как бы между своими героями — на втором «фазисе» жизни, когда он еще нацелен на размышления «о ближнем», о человеческом в нем, о полноте и многообразии жизни. Потому герои Бунина — не персонификация позднетолстовских доктрин, но живые художественные образы, вбирающие в себя сложность, противоречивость, чувственность — жизненность. В рамках рассказа «Чистый понедельник» Бунин-художник поднимается над Буниным-эссеистом, сохраняя и подтверждая свое творческое кредо2. Умственные размышления Толстого, важные и значимые

1 Среди современных исследовательских работ можно найти категорически иное понимание поступка героини: «У Бунина за внешней иррациональностью поступка героини скрыта давняя традиция ухода из мира (принятие монашества супругами)

— отсюда и смысл рассказанного ею сюжета, весьма частого в житийной литературе. Кроме того, важен тот факт, что героиня дает любимому возможность остаться с ней — она ждет, что он в Прощенное воскресенье “заговорит” на ее языке: попросит по христианскому обычаю прощения и пойдет с ней на службу, а не в ресторан, но в Чистый понедельник, когда этого не случается, она как бы приносит миру последнюю жертву — отдает любимому самое ценное — свою девственность, чтобы уже не иметь дороги назад и идти в монастырь отмаливать свой грех — поступок вполне в духе того духовно смутного времени. <…> Важно здесь и то, что уход героини в Марфо-Мариинскую обитель оставляет ей возможность вернуться в мир — поскольку сестры этой обители обет безбрачия не давали. Таким образом, возможность духовного возрождения героя пропорциональна возможности его соединения с любимой. То, что после нескольких лет опустошенности он по своей воле приходит в монастырь на службу (то, что ранее в его духовной теплохладности было невозможно), говорит, что он изменился. Возможно, все это время она ждала от него подобного шага — и тогда она может к нему вернуться. Возможно, ее уход и был осознанным ее призывом к нему — возродиться и ужаснуться пустотой осуществляемой им жизни?» (Закуренко А. Ю. «Темные аллеи». О рассказах Ивана Бунина // Топос: литературно-философский ж-л. 2005. № 4. URL: /http://www.topos.ru/article/ 4188#1).

2 По воспоминаниям Г. В. Адамовича, Бунин не хотел признавать «превосходство этики над эстетикой, что так существенно для Толстого» (Адамович Г. В.

46

для Бунина в трактате, в художественном тексте отходят от «первоисточника», наполняются живыми и жизненными идеями Бунинатворца.

Иными словами — столкновение толстовских и пушкинских (в итоге бунинских) идей происходит на уровне художественного текста по архетипической модели взаимоотношений классических рассказовых героев: встреча — любовь — расставание. «Идейный» сюжет «Чистого понедельника» оказывается мастерски вписанным Буниным в парадигму традиционного любовного рассказа, с характерными для него знаками и кодами.

Приведенные наблюдения позволяют признать достоверность слов Бунина о том, что история любви двух молодых героев в рассказе «Чистый понедельник» была выдумана им от начала до конца. Герои рассказа — в полном смысле слова герои-идеи, нашедшие свое воплощение в жизнеподобных образах художественной действительности.

Таким образом, выраженная в тексте трактата на уровне очер- ково-публицистического дискурса любовь к философии Толстого в рассказе трансформируется в художественный (образно-эстети- ческий) дискурс любви к женщине. Происходит своеобразная сублимация (подмена) философии — искусством, вытеснение тяжелых (трудных для восприятия) мыслительных сентенций о жизни и смерти суждениями «облегченными», переведенными в регистр этико-эстетических, любовно-чувственных1. Философическая коллизия «Освобождения Толстого» оживает и воплощается в варианте рассказовых (антропо)типов, превращая философию мысли в философию образа. На уровне художественной наррации корреляция он и она становится «заместителем» ментальных субституций «Толстой и Пушкин», в итоге «Толстой — Бунин — Пушкин», обнаруживая любовь к первому, личностное преклонение перед его мудростью, философскую готовность следовать пути «преодоления» и религиозного «спасения».

Однако ментально-идеальный путь идей трактата в тексте рассказа трансформируется, обретая в художественных образах живость и жизненность. Героиня, кажется, остается «идеалом», однако приход ее к третьему «фазису» не столь прост и прям и, по су-

Бунин. Вспоминания / вст. заметка и публ. А. Бабореко // Знамя. 1988. Апрель.

С. 181).

1 В «Освобождении Толстого» Бунин несколько раз приводит характеристику Толстого современниками как «Апостола любви» (с. 56 и др.).

47

ти, остается непознанной тайной — до конца объяснить причины «ухода» героини невозможно, они сокрыты в глубинах философской доктрины1. Что же касается героя, то переход его во второй «фазис», о чем шла речь выше, становится знаком не столько следования персонажа намеченному толстовскому пути, сколько отражением объективных законов жизни, сигналом взросления и становления героя, но опосредованных не столько толстовскими дирекциями, сколько жизненной силой пушкинской мысли. Рассказ вряд ли дает основания полагать, что герой пойдет по «толстовскому» пути, к этому нет оснований. Как нет причин предполагать, что Бунин для себя выб(и)рал путь Толстого2. Вопреки эссеистическим выкладкам «Освобождения» художественный текст показывал, что Бунину была ближе философия жизнеутверждения (Пушкина), чем жизнеотрицания (позднего Толстого). Он, кажется, вместе со своим героем, «задерживался» на втором жизненном «фазисе».

Остается не вполне ясным, насколько осознанной и рационалистичной могла быть в представлении Бунина связь между «Освобождением Толстого» и «Чистым понедельником». Разность во времени создания эссе и рассказа составляет примерно семь лет, прямой осознанной зависимости между ними может и не быть. Однако учитывая то, что трактат несет на себе признаки дневниковых записей Бунина, т.е. отражает длительность процесса размышлений над философией Толстого, то отголоски этих «внутримонологических» раздумий спустя какое-то время после опубликования эссе могли породить в творческом сознании Бунина собственно художественные образы, которые в столь совершенной эстетической форме отразили поиск зрелым писателем философии жизни, философии любви и философии ухода-освобождения. Сам Бунин мог и не осознавать связи-переклички между «Освобождением Толстого» и

1 Ср. общие размышления исследователя о Бунине: «…для религиозного чувства писателя характерно ощущение некоего недоступного человеческому пониманию высшего смысла бытия, которое сопровождается тщетными усилиями разгадать его» (Агафонова В. Д. Библейско-христианская проблематика в творчестве И. А. Бунина: автореф. дис. ... канд. филол. наук. М., 2009. С. 10).

2 То есть восторженного пиитета, о котором пишет критика, у Бунина перед Толстым не было. См. запись Бунина в дневнике 17 марта 1940 г.: «Перечитал “Что такое искусство” — Толст<ого>. Скучно, — кроме нескольких страниц, — неубедительно. Давно не читал, думал, что лучше. Привел сотни определений того, что такое красота и что такое искусство, — сколько прочел, какой труд проделал! — все эти определения, действительно, гроша настоящего не стоят, но сам не сказал ничего путного».

48

«Чистым понедельником», но «психология творчества» подталкивает к подобному сопоставлению.

В 1930 году Бунин писал: «Как обидно умирать, когда все, что душа несла, выполняла — никем не понято <…> по-настоящему!..» Сопоставление «Освобождения Толстого» с «Чистым понедельником» позволяет приоткрыть еще одну грань того непонятого и настоящего, которое вкладывал писатель в свое творчество.

49