Рассказ И.А. Бунина «Чистый понедельник» философия художника и современные смыслы

вкусы и пристрастия героини не представляется возможным, они столь разнообразны и противоречивы, что остаются загадкой. Пожалуй, единственное, что, кажется, всерьез влечет героиню — история, древняя Русь, старина, церковность и религиозность. Неслучайно, повидимому, ее угловая квартира на пятом этаже, снятая «ради вида на Москву» (с. 207), окнами выходит на храм Христа Спасителя, словно бы актуализируя аллюзию к образу поистине глубоко религиозной героини Ф. М. Достоевского Сони Мармеладовой1. Правда, сама бунинская героиня эту тягу религиозностью не называет: «Это не религиозность. Я не знаю что...» (с. 211). И последняя полуфраза характерологична: героиня действительно не знает, в чем ее искренний интерес, подлинная цель, истинное предназначение.

В рассказе, целиком и прежде всего посвященном теме любви, характер и сознание неоднозначной и загадочной героини, наряду с идейными и культурными (в том числе субкультурными) противоречиями, пронизаны главной и решающей дилеммой — столкновением любви чистой и любви греховной, любви возвышенной и плотской, любви к Богу и любви к человеку, то есть поиском, с точки зрения героини, истинной и главной — единственной — любви. Неслучайно О. Н. Михайлов говорит о том, что «…в любви женщина, героиня Бунина, <…> выше, одухотвореннее героя»2.

Любовная связь между героями выстраивается «странно». Героиня позволяла герою ухаживать за собой, развлекать ее, поклоняться

ипреклоняться перед ней, но, по словам героя, «…странны были <…> наши с ней отношения — совсем близки мы все еще не были» (с. 206). Приезжая к ней в сумерки, герой «иногда заставал ее на диване только в одном шелковом архалуке, отороченном соболем, <…> сидел возле нее в полутьме, не зажигая огня, и целовал ее руки, ноги, изумительное в своей гладкости тело…» (с. 209). Героиня не противилась, позволяла обожать себя: «Я поминутно искал ее жаркие губы

— она давала их, дыша уже порывисто, но все молча. Когда же чувствовала, что я больше не в силах владеть собой, отстраняла меня, садилась и, не повышая голоса, просила зажечь свет, потом уходила в спальню. Я зажигал, садился на вертящийся табуретик возле пианино

ипостепенно приходил в себя, остывал от горячего дурмана. Через четверть часа она выходила из спальни одетая, готовая к выезду, спо-

1 Как известно, Соня Мармеладова в романе Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» снимала комнату в доме Капернаумова с видом на церковь Спаса- на-Сенной (во имя Успения Пресвятой Богородицы).

2 Михайлов О. Н. Иван Царевич. С. 3.

11

койная и простая, точно ничего и не было перед этим» (с. 209). Неслучайно герой восклицает: «Странная любовь!» (с. 209). Но влюбленный и очарованный герой счастлив («несказанно счастлив каждым часом, проведенным возле нее», с. 206), он готов сделать предложение, в один из вечеров действительно «заговорил о браке» (с. 209). Но твердость отказа («Нет, в жены я не гожусь. Не гожусь, не гожусь...» (с. 209) — заметим, троекратный отказ) как будто бы указывает на некую внутреннюю, сокрытую (пока) от героя тайную думу героини.

Героиня умеет владеть собой и своими чувствами, управлять чувственными порывами и эмоциями. Кажется, что это признак силы характера, воли и самообладания — то, что критика называет цельностью и «действенностью натуры»1. Между тем выше приведенную сцену «сдержанности» героини можно воспринять и иначе: она не любит героя, снисходительно принимает его ухаживания, допускает его поклонение, удивляется его любви («Правда, как вы меня любите!

— сказала она с тихим недоумением, покачав головой», с. 212). Удивляется, но сама не любит героя2. Она слишком умственна — и посвоему эгоистична3.

В продолжение всего рассказа о героине говорится, что она «думала», «размышляла», «задумывалась», «вникала», «вопросительно глядела», молчала и была погружена в себя и свои мысли. Однако использовать определение «задумчивая» (как например, к пушкинской Татьяне) к героине Бунина вряд ли возможно, ибо скорее она самоуглублена, самопогружена, сосредоточена на себе, то есть именно эгоцентрична. И тот выбор, кажется, тот высокий выбор, который делает она, посвящая себя Богу, становясь «христовой невестой», в значительной мере тоже опосредован эгоизмом и самолюбием (или самолюбованием). Однако для понимания «Чистого понедельника» весьма показательно и важно то, кáк делает героиня свой выбор, какими путями идет к нему.

Кажется, что окончательный выбор героини свершается ею в Прощеное Воскресение или в Чистый Понедельник. Именно эти последние дни в отношениях героев главные и определяющие, в рассказе — кульминационные.

1 Долгополов Л. К. О некоторых особенностях реализма позднего Бунина. С. 100.

2 Ср. точку зрения В. Я. Гречнева: «…она по-своему довольно сильно привязана к герою, любит его» (Гречнев В. Я. Цикл рассказов И. Бунина «Тёмные аллеи»: (психологические заметки). С. 234).

3 И даже зловеща. Эпитет «зловещие» звучит в речи персонажа при описании волос героини («зловещие в своей густой черноте», с. 208).

12

Может показаться, что выбор героиней религиозной стези совершается осмысленно и продуманно, тогда как близость с героем — под влиянием минуты. Между тем героиня не порывиста (в отличие от героя), не спонтанна и не импульсивна. Подобно тому, как она размышляла о прошлом и церковности, о воцерковлении («Ох, уйду я куда-нибудь в монастырь, в какой-нибудь самый глухой, вологодский, вятский!», с. 213), о возможной судьбе послушницы или монашки, точно так же она, со всей определенностью (хотя и не эксплицированной в рассказе1), относилась и к мыслям о любви. Неслучайна ее ровная и спокойная — раздумчиво-философская — реакция на вопрос героя о любви: «Кто же знает, что такое любовь?» (с. 210). Философическая мудрость ответа со всей очевидностью свидетельствует о том, что героиня думала о сущности любви, погружалась в размышления и об этой тонкой субстанции.

Обращает на себя внимание, что уже в самом начале «исповеди» героя, в рассказе о странностях любви персонажей, незаметно, но знаменательно проскальзывают слова, кажется, случайно произнесенные — проговорённые — героиней. До близости героев еще далеко2, но героиня «проговаривается» — незаметно для героя, но примечательно для читателя. В ответ на несдержанное эмоциональное восклицание охваченного чувством персонажа: «Не представляете вы себе всю силу моей любви к вам! Не любите вы меня!» — героиня очень спокойно и рассудочно произносит: «Представляю. <…> Во всяком случае, вы у меня первый и последний. Вам этого мало?» (с. 208). Слова «первый и последний» могут пройти незамеченными. Но если вдуматься, то легко понять, что героиня говорит о любовнике, о том, кто станет для нее «первым и последним» мужчиной в жизни. И выбор ею сделан. Она уже прежде думала над этим и пришла к решению, хотя герой пока еще не знает об этом, не умеет разгадать слова возлюбленной, в пылкости страсти упуская важное для себя.

Не менее рассудочно и осмысленно проходит Прощеное Воскресение героев, события которого задуманы, маршруты которого едва ли не заранее спланированы героиней.

Уже одно только то, что она выезжает в Прощеное Воскресение одетой во все черное, удивляет героя. «Все черное! — сказал я, вхо-

1 Что опосредовано лирическим монологом героя, его взглядом на происходящее, его знанием случившегося.

2 События действительно самые ранние, локализованные едва ли не в пределах декабря, ибо только позже будут означены иные координаты: «…прошел январь, февраль, пришла и прошла масленица» (с. 210).

13

дя…» (с. 211). Героиня парирует: «Ведь завтра уже чистый понедельник» (с. 211). Великий Пост еще не начался, героиня попрежнему может выехать в багряном, бордовом, пунцовом (любимом ею) бархате, однако в глубине души она уже знает, чтό должно произойти в эти ближайшие дни и часы и готовится (подготовилась) к ним. Она уже близка к вершине своего подъема и глубине своего падения. «Господи владыко живота моего...» (с. 211) словно бы в продолжение разговора невзначай произносит героиня, между тем точно цитируя начало покаянной молитвы, которая читается в Чистый Понедельник и продолжает возноситься во все дни Великого Поста. Героиня готова свершить «грех», остались только последние приуготовления: «Хотите поехать в Новодевичий монастырь?» (с. 211).

Героиня находится на грани, на порубежьи, на краю одной жизни и у врат1 другой (мотив ворот часто встречается в рассказе Бунина). Она прощается с одним миром и готова преступить черту для вступления в другой.

Традиционно исследователи высоко оценивают решение героини уйти в монастырь, приобщиться к духовной истине, найти себя посредством Божественного служения2. Однако в поведении героини упускается важный для понимания ее образа момент — прежде чем стать «Христовой женой», она удовлетворяет желание стать женой земного человека. Умеющая владеть собой, кажется, даже не влюбленная в героя3, она искушаема не им, пылко влюбленным в нее, но собственной плотью, собою. Ее параллели к образу змея-искусителя слабы и нерелевантны, поэтичны, но не субстанциональны. Озвученная героиней параллель к искушению змеем жены благоверного князя Павла из «Повести о Петре и Февронии» («Был в русской земле город, названием Муром, в нем же самодержствовал благоверный князь, именем Павел. И вселил к жене его диавол летучего змея на блуд. И сей змей являлся ей в естестве человеческом, зело прекрасном...»,

1 Ср.: «Входите тесными вратами: ибо широки врата и пространен путь, ведущие в погибель; и многие идут ими: ибо тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их» (Мтф, VII). Цитата из Матфея приводится Буниным в «Освобождении Толстого».

2 Некоторые исследователи даже говорят о святости героини: «Тема высокой женственности, граничащей со святостью, получает кульминационное звучание в рассказах “Натали”, “Чистый понедельник”» (Ли Сан Чул. Тема любви и смерти в «Темных аллеях» И. А. Бунина: философско-эстетический контекст. С. 16).

3 В отношении к герою из ее уст ни разу не звучит слово «любовь» или «влюбленность».

14

с. 213) не актуализируется: герой по-прежнему исполняет приказы царственной особы и не посягает на ее чистоту и свободу выбора. Перекличка образных определений, адресованных змею («зело прекрасный») и герою («неприлично красив»), едва ли всерьез может послужить основанием для сопоставления «искусителей»1. Героиня самостоятельно принимает решение — раньше, чем прикоснуться к высокому, она обдуманно и сознательно (даже не под влиянием чувства) желает отдаться низкому. Герой не виновен в этом «грехопадении». (За)ранее обдуманная решимость героини слышится в словах, повелевающих герою остаться с ней ночью: «Вот все говорил, что я мало о нем думаю <…> Нет я думала…» (с. 216). Героиня готовила себя к ночи близости столь же тщательно и рационально, умственно и умышленно, как и к возможному уходу в монастырь.

Противоречивость образа героини особенно остро проявляется в Прощеное Воскресение и в Чистый Понедельник. Редкая для героини «разговорчивость», которая «не покидала ее весь вечер» (с. 213) воскресения, подкрепляет представление о ее «греховной решимости». Причем, следует обратить внимание, что близость с героем — это только вершина (или низина) возможных чувственных эмоций, которые она желает испытать и пережить. В продолжение двух последних дней героиня в прямом смысле «пускается во все тяжкие».

Чистый Понедельник, как известно, связан с переходом от масленичного разгула (как в гуляньях, так и в еде) к великопостным ограничениям (как поведенческим, так и гастрономическим)2. Между тем накануне перед ночью близости, то есть уже в Чистый Понедельник, она просит героя отвезти ее на «капустник» в Художественный

1 Еще одной аллюзией к мотиву искушения может быть сочтен упомянутый в рассказе роман В. Брюсова «Огненный ангел», точнее — «Огненный ангел, или Правдивая повесть, в которой рассказывается о Дьяволе, не раз являвшемся в образе светлого духа одной девушке и соблазнившем ее на разные греховные поступки, о богопротивных занятиях магией, астрологией, гоетейей и некромантией, о суде над оной девушкой под председательством его преподобия архиепископа Трирского, а также о встречах и беседах с рыцарем и трижды доктором Агриппою из Неттесгейма и доктором Фаустом, написанная очевидцем». Интересный сопоставительный анализ «Чистого понедельника» и «Огненного ангела» предлагает Е. Гармаш (см.: Гармаш Е. О двух реминисценциях в рассказе И. Бунина «Чистый понедельник» // Филологические исследования. Вып. 6. До-

нецк, 2004. С. 3–9).

2 Заметим, что Великий Пост — время пребывания Христа Спасителя среди людей до казни на Кресте, потому поселение героини неподалеку от храма Христа Спасителя обретает еще более глубокие коннотации.

15

театр. Герой знает, что она не любила их, считая пошлыми («ничего <нет> пошлее этих “капустников”», с. 214), но при этом «странная» героиня желает посмотреть один из них в свой последний «мирской» вечер. И, по словам героя, «на “капустнике” она много курила и все прихлебывала шампанское, пристально смотрела на актеров, с бойкими выкриками и припевами изображавших нечто будто бы парижское» (с. 215). Началась неделя Великого Поста — однако героиня, думающая об уходе, все еще в «грехе»1. Потом «захрипела, засвистала и загремела, вприпрыжку затопала полькой шарманка», и к героине «подлетел маленький, вечно куда-то спешащий и смеющийся Сулержицкий», пригласил ее «на полечку Транблан» (с. 215). И героиня (в свой «решительный» день) соглашается и пускается в пляс: «она, улыбаясь, поднялась и, ловко, коротко притопывая, сверкая сережками, своей чернотой и обнаженными плечами и руками, пошла с ним среди столиков, провожаемая восхищенными взглядами и рукоплесканиями» (с. 215). А замечание о том, что партнер героини «задрав голову, кричал козлом: “Пойдем, пойдем поскорее / С тобой польку танцевать!”», заставляет вспомнить о «козьей масленице», усиливая мотив «несдержанности» и — как психологическое следствие — отчаянной решимости героини на нечто «низменно» важное. Героиня, еще недавно цитировавшая строку из покаянной молитвы, словно забывается и погружается в те самые прегрешения, о которых предупреждает зачин Ефрема Сирина — о духе «праздности, уныния, любоначалия», о «празднословии», «целомудрии, смиренномудрии, терпении». В бунинском ключе героиня не может выбрать прямой добродетельный путь к чистоте, она должна непременно согрешить, чтобы покаяться — героиня поступает очень-по-бунински2.

Цветовой абрис и колористические доминанты образа героини позволяют автору подчеркнуть противоречивость ее характера,

1 На «греховное» поведение героини обращает внимание И. Г. Минералова в комментариях к «Чистому понедельнику»: «В контексте православного календаря подобные мероприятия могут быть оценены как “ночная оргия”, “шабаш”» (см.: Минералова И. Г. Художественное постижение мира. Художественное отражение идей времени. И. А. Бунин «Чистый понедельник» // Минералова И. Г. Анализ художественного произведения: стиль и внутренняя форма. М.: Флинта-

Наука, 2000. С. 47).

2 Ср. рассказ «Натали». Юный герой, искренне и глубоко влюбленный в Натали, не может отказаться от «жарких поцелуев» Сони. Чувствуя притягательность

чистого и возвышенного, он неизменно склонен познать грязное и плотское. Ге-

роиня «Чистого понедельника» оказывается своеобразным двойником героя «Натали», его женским вариантом.

16

напряженность и мучительность ее поисков, участвуют в формировании ассоциативного контекста, «по аналогии» выявляя внешние признаки и глубинные интенции ее души.

В продолжение всего рассказа любящая роскошь одеяний героиня предстает только в двух цветах — красном и черном. Семантика

исимволика черного цвета выявляется достаточно легко, по существу

типологически. Черный цвет сопровождает поиски героиней праведной жизни1. Он традиционно сроден черному монашескому облачению. Потому (как уже было отмечено выше) в последнее масленичное воскресение герой удивлен выбором черного цвета в одежде героини

— ее «короткой каракулевой шубке», «каракулевой шляпке» и «черным фетровым ботикам» (с. 211). Неслучайно именно в этот день ге-

рою приходит на ум сравнение черных галок над куполом Новодевичьего монастыря с «монашенками» (с. 211)2. Черное бархатное платье, выбранное героиней в Чистый Понедельник, уже не просто указывает на близость ее возможного «ухода», но знаменует становление ее на

путь очищения — расставания с героем и отъезда в Тверь, возможно, в один из северных монастырей3.

Что же касается доминирующего в рассказе красного цвета и его оттенков в одежде героини — багряного, гранатового, пунцового, кирпично-красного, кораллового, которыми пронизана цветопись всей первой половины текста, то он кажется несколько утрированным

ислишком насыщенным, чрезмерным и даже избыточным. До черных одежд Прощеного Воскресения героиня появляется исключительно в красном: «она чаще всего надевала гранатовое бархатное платье» (с. 208), у нее «такие же <то есть гранатовые> туфли с золотыми застежками» (с. 208). Чуть позже — «гранатовый бархат платья» (с. 209). Ее рот пленителен «бархатисто-пунцовыми губами» (с. 208), для героя незабываем «бархатистый пурпур» ее губ. Из ее окон видны стены красно-кирпичного Кремля (с. 207). При входе в Новодевичий мона-

1 Прежде всего в одежде героини. В ее портрете — «смольный», применительно к цвету ее волос. «Угольный» — о глазах: «черные, как бархатный уголь, глаза» (с. 208). И рядом: «дегтярный» — о волосах цыганки-запевало (с. 210). Или: «длинные черные кафтаны» диаконов «Пересветов» (с. 211). И др.

2 Ср. в «Жизни Арсеньева» (1930–38): «…тихо ходили в грубых башмаках с ушками и тихо кланялись низенькие черные монашенки, похожие на галок» (Бунин И. А. Жизнь Арсеньева // Бунин И. А. Собр. соч.: в 16 т. Т. 5. С. 211). Ср. у Пушкина в VII («московской») главе: «И стаи галок на крестах…» 3 В черном традиционно угадываются некие «траурные» коннотации, которые в

данном контексте прежде всего ориентированы не на героиню, но на героя, и корреспондируют с теми глубокими переживаниями, которые ему предстоят.

17

стырь их встречают «кирпично-кровавые стены» (с. 211). Даже упоминание топонима «Красные ворота» (недалеко от которых жил герой) в данном контексте придает повествованию все тот же страстно «красноватый» оттенок, обозначая своеобразную градацию красного1.

Вполне вероятно, что красный позволяет писателю передать семантику напряженных поисков героини, ее духовных мучений и терзаний. Однако хронотоп дня Чистого Понедельника позволяет уточнить его семантику и еще более тонко, по-бунински эстетически значимо квалифицировать символику красного.

Как известно, теосфера Чистого Понедельника затрагивается в том числе и Ветхим Заветом, чтение которого начинается в храмах с этого дня и сопровождается строками «Книги пророка Исаии». Именно Исаия говорил: «Омойтесь, очиститесь; удалите злые деяния ваши от очей Моих; перестаньте делать зло; научитесь делать добро, ищите правды, спасайте угнетенного, защищайте сироту, вступайтесь за вдову. Тогда придите — и рассудим, говорит Господь. Если будут

грехи ваши, как багряное, — как снег убелю; если будут красны, как пур-

пур, — как волну убелю» (Исаия I: 1–20). Бунин, несомненно, знал эти строки, потому изменение социальной репрезентации героини сопровождается символической меной цветов2. Греховный багрянопурпурный, надлежащий омовению и очищению, вытесняется искупительно черным, а глубокий черный впоследствии «убеляется» чистым белоснежно-белым: неслучайно финальное видение героем хода монашек на подворье Марфо-Мариинской обители сопровождается белизной искрящегося свежего снега и убеленными ризами послушниц, «прощенным» белым цветом очищения и искупления. «…из церкви показались несомые на руках иконы, хоругви, за ними, вся в белом, длинном, тонколикая, в белом обрусе с нашитым на него золо-

1 Применительно ко всем рассказам «Темных аллей» исследователи говорят о доминировании трех цветов-мотивов: черном, красном, белом (см. работы М. С. Байцак, И. С. Жемчужного, Т. Ю. Зиминой-Дырды, О. А. Мещеряковой, О. Н. Семеновой, Е. А. Шириной и др.).

2 О. А. Лекманов напрямую связывает оттенки платья героини с «Гранатовым браслетом» (1910) А. И. Куприна (см.: Лекмнов О., Дзюбенко М. Из опыта пристального чтения русской прозы: «Чистый понедельник» И. А. Бунина // ruthenia.ru›document/551883.html). По мысли Н. А. Николиной, зловещий (кир- пично-кровавый) цвет стен Новодевичьего монастыря словно бы указует для Бунина на будущность судеб монахинь (Николина Н. А. Лингвистический анализ рассказа И. А. Бунина «Чистый понедельник» // Русская словесность. 1996. № 3. С. 82).

18

тым крестом на лбу, высокая, медленно, истово идущая с опущенными глазами, с большой свечой в руке, великая княгиня; а за нею тянулась такая же белая вереница поющих, с огоньками свечек у лиц, инокинь или сестер…» (с. 218).

Как правило, исследователи говорят о кольцевой композиции рассказа, заставляя поверить, что в Марфо-Мариинской обители (ранее, еще в миру упомянутой героиней: «Тут есть еще Марфо-Мариин- ская обитель», с. 212) герой-рассказчик среди сестер в белых одеждах видит свою незабвенную (незабытую) возлюбленную1. И действительно, героиня моглá оказаться среди них, особенно если учесть ее слова о том, что она собиралась прежде всего на послушание, а не в монахини («пойду пока на послушание, потом, может быть, решусь на постриг...», с. 217) — ибо Марфо-Мариинская обитель (не монастырь) и была местом не пострига, а сестринского служения. То есть вариант возможной судьбы героини просматривается в финальной сцене. Однако «правоверие» героини может быть поставлено под сомнение — слишком непоследовательными и кардинально полярными были ее устремления и пристрастия, безудержно парадоксальными представали ее желания и поступки, взаимопротиворечащими слова и действия. Между тем доверчивый и искренний герой принимает прощальное письмо героини, расценивает его как реальное ее намерение и провидит в инокинях Марфо-Мариинской обители возможную судьбу былой возлюбленной. Взгляд «черных глаз» послушницы, обращенных в темноту2, типизирует возможность судьбы героини как «христовой невесты», духовный поиск молодых современниц, ищущих себя в хаотизированном метельно-снежном3— модерном — мире начала века.

1 См., напр.: «Проходит “почти два года”, проведённых по “грязным кабакам”, он <герой> приходит в себя, и в четырнадцатом году, ”под Новый год”, случайно попав на Ордынку, заходит в Марфо-Мариинскую обитель <…> где среди “вереницы

...инокинь или сестер” видит ее, “крытую белым платком”» (Закуренко А. Ю. «Темные аллеи». О рассказах Ивана Бунина // Топос: литературно-философский ж- л. 2005. № 4 / http://www.topos.ru/article/4188#1). Даже в девятитомном собр. соч. Бунина будущее героини напрямую связано с Марфо-Мариинской обителью (См. комментарии А. К. Бабореко к изд.: Бунин И. А. Собр. соч. М.: Моск. рабочий, 1999. Т. 6. С. 247, 252).

2 «И вот одна из идущих посередине вдруг подняла голову, крытую белым платом, загородив свечку рукой, устремила взгляд темных глаз в темноту, будто как раз на меня...» (с. 218).

3 Один из ведущих мотивов наррации — «светлая лунная метель, летевшая навстречу» (с. 216).

19

Итак, характер, поведение, весь образ героини «Чистого понедельника», персонажа сложного, противоречивого, во многом непонятного и по-своему загадочного, несет на себе важнейший ракурс собственно бунинского восприятия: отсутствие, по мысли писателя, в человеческой судьбе прямых дорог, совмещение в самом чистом выборе героев самых порочных и самых темных (с их точки зрения) путей, неумение (или нежелание) избегнуть соблазна, скорее наоборот

— поддаться соблазну, свершить грех, чтобы полнее испить чашу искупления. «Не согрешишь — не помолишься, не помолишься — не покаешься, не покаешься — не спасешься…»1

II

Обыкновенно образ главного героя не привлекает концентрированного внимания исследователей рассказа «Чистый понедельник». Среди литературоведов и критиков принята установка, что в центре повествования оказывается героиня, в аналитических обзорах и литературоведческих статьях мужскому персонажу, как правило, уделяется недостаточно места. О. Н. Михайлов считает: «Эти тридцать восемь новелл <”Темных аллей”> дают великое разнообразие незабываемых женских типов — Руся, Антигона, Таня, Галя Ганская, Поля (“Мадрид”), героиня “Чистого понедельника”. Вблизи этого соцветия мужские характеры куда невыразительнее; они менее разнообразны, подчас лишь намечены и, как правило, статичны. Герои характеризуются скорее косвенно, отраженно — в связи с физическим и психическим обликом женщины, которую любят и которая занимает в рассказе самодовлеющее место»2. О герое «Чистого понедельника» исследователь пишет: «Герой “Чистого понедельника” <…> — обычный при всей своей физической привлекательности и эмоциональной наполненности, человек. Не то — героиня <…>»3 «Героиня доминирует <…> герой безропотно подчиняется» — утверждает О. А. Лекманов4. И все это отчасти верно. Однако более пристальное внимание к образу главного героя позволяет глубже понять противоречиво изысканную

1 Ср. в рассказе «Мелитон»: «На то и живем-с, чтобы за грехи каяться» (Т. 2.

С. 208–209).

2 Михайлов О. Н. Иван Царевич. С. 8. 3 Там же. С. 11.

4 Лекмнов О., Дзюбенко М. Из опыта пристального чтения русской прозы: «Чи-

стый понедельник» И. А. Бунина. URL: ruthenia.ru›document/551883. html

20