Рассказ И.А. Бунина «Чистый понедельник» философия художника и современные смыслы

В период работы над «Темными аллеями» (1937–1944) Бунину уже семьдесят лет. Все эти годы его дневники на каждой странице были заполнены мыслями о жизни и — смерти. Размышлениями о прошлом, настоящем и — пугающем будущем.

28 декабря 1941 г.: «Каждое утро просыпаюсь с чем-то вроде горькой тоски, конченности (для меня) всего. “Чего еще ждать мне, Господи?” Дни мои на исходе. Если бы знать, что еще хоть 10 лет впереди! Но: какие же будут эти годы? Всяческое бессилие, возможная смерть всех близких, одиночество ужасающее... На случай внезапной смерти неохотно, вяло привожу в некоторый порядок свои записи, напечатанное в разное время... И все с мыслью: а зачем все это?».

31 декабря 1941 г.: «Еще год прошел. Сколько мне еще осталось!» 3 марта 1942 г.: «Тоска и какое-то раскаяние по утрам».

4 марта 1942 г.: «…что впереди? Сколько мне осталось? И чего? Верно, полной погибели».

1 апреля 1942 г.: «Очень страдал весь день от воспоминаний своей протекшей жизни».

4 апреля 1942 г.: «Тупая, тихая грусть, одиночество, безнадежность».

5 апреля 1942 г.: «Как-то ночью, уже в постели, с книгой, в мертвой тишине дома вдруг точно очнулся, с ужасом: какое одиночество! И это последние дни и ночи жизни!»

6 апреля 1942 г.: «Очень грустно и скучно — погибаю в одиночестве. <…> И все воспоминания, воспоминания».

3 июня 1942 г.: «Думаю все время: что же это впереди!» 2 октября 1942 г.: «Все грусть — о прошлой моей жизни…»

22 ноября 1942 г.: «Все живее становится для меня мое прошлое». И чуть более года спустя — 22 июля 1944 г. — сон: «Сон про

свою смерть. Сумерки, церковь, я выбирал себе могильное место». Записи подобного рода можно множить и множить. Писатель

думал о возможности приближающейся смерти и очень почеловечески боялся ее, в своих размышлениях пытался найти способ спокойного и мужественного приятия ее. Преодоления смерти. Преодоление страха смерти.

На этом пути образцом для Бунина стал «уход» Л. Н. Толстого. Неслучайно во второй половине 1930-х годов Бунин начал работать

соч.: в 6 т. Т. 5. С. 557). Нельзя не принять допустимость этой версии, однако были и иные интенции.

31

над книгой воспоминаний и размышлений — емким и глубоким «фи- лософско-религиозным трактатом»1 — «Освобождение Толстого», где вслед за великим старцем и вместе с ним искал пути собственного «преодоления» и «освобождения». По мысли Ю. В. Мальцева, «Бунин останавливает свой взгляд на самом, по его мнению, важном в Толстом (и именно на том, что роднит самого Бунина с Толстым и потому так сильно им чувствуется) — на его страхе смерти, поисках смысла жизни и спасения (“освобождения”) от смерти»2.

П. М. Бицилли писал о нем: «Основная тема книги Бунина — истолкование того последнего этапа жизненного пути Толстого, который принято назвать “уходом”. Бунин его называет “освобождением”. Освобождение от — чего? От яснополянской обстановки, от семейных неладов? От всего того, что составляет главный предмет интереса “психологизирующих” или морализирующих биографов? Нет, от “Смерти”…»3

Для воссоздания истинного — очищенного от толков и домыслов — портрета великого старца и разгадки духовного феномена Толстого Бунин обратился к собственным воспоминаниям и к свидетельствам близко знавших Толстого людей4, к сопоставлению личности писателя с его литературными героями (Левиным, Болконским, Николаем Ростовым, Анной Карениной, Платоном Каратаевым и др.). С точки зрения Бунина, постижение загадки Толстого было возможно только посредством глубочайшего осмысления его «ухода», ибо всю полноту жизненных явлений тот воспринимал и осмыслял прежде всего «под знаком смерти», философии смерти. Подобное свойство толстовского мировидения (особенно в последние годы) было характерно и для Бунина. Обращение к тексту «Освобождения Толстого»5 позволяет понять, насколько широки и антропоцентричны были раз-

1 Определение О. Н. Михайлова. Однако основная часть исследователей придерживается жанрового определения эссе, т.к. осью повествования Бунина является «я» автора, его личные впечатления, внутренние ассоциации, субъективная точка отсчета ценностей и др.

2 Мальцев Ю. Иван Бунин: 1870–1953. Франкфурт-на-Майне; М., 1994. С. 305.

3 Бицилли П. М. Иван Бунин. Освобождение Толстого. IMCA-Press. Париж, 1937 // Бицилли П. М. Трагедия русской культуры: Исследования. Статьи. Рецензии. М.: Русский путь, 2000. С. 427.

4 Собственные впечатления Бунина от встреч с писателем перемежаются воспоминаниями родных и современников Толстого: С. А. Толстой, А. Л. Толстой, С. Л. Толстого, И. Л. Толстого, Е. М. Лопатиной, Г. И. Успенского, Д. П. Маковицкого, М. А. Алданова, А. Б. Гольденвейзера, Н. Н. Гусева, Т. А. Кузминской, В. С. Соловьёва, Л. И. Шестова, И. Н. Альтшуллера и др.

5 Первая публикация — Париж: YMCA-Press, 1937.

32

думья Бунина тех лет, и вместе с тем — насколько личностны и я- субъектны (ориентированы на личностное я) были его посттолстовские размышления о смерти — дневниковое «Что впереди?..» В представлении Бунина, условием «освобождения», преодоления смерти и избавления от нее для Толстого становится вступление в «третий фазис» человеческого существования — «стремление к чистоте божеской», «к чистоте божеской сущности во мне», когда «исчез интерес к личной жизни» и вырос «интерес религиозный», когда «сливается сознание, жизнь человека с Единой Жизнью, с Единым Я — начинается его духовное существование», подготовка «только к той жизни» (с. 14– 15). На этом этапе «обостренное ощущение Всебытия», всеединства мира, по Толстому, связано с отказом от «необязательных законов» личной, в том числе семейной жизни, с оформившемся в его сознании отрицанием законов «телесного существования», отторжением плотских проявлений жизни, интимной человеческой близости, отказом от необходимости продолжения рода и др. «Ужасно, страшно, бессмысленно связать свое счастье с материальными условиями — жена, дети,

здоровье, хозяйство, богатство...» (с. 35)1.

Стремление встать над суетой жизни, над всем, что связывает с земными привязанностями есть «освобождение» — «разоблачение духа от материального одеяния» (с. 43). Бунин выписывает из дневника Толстого: «Помоги, Отец! Ненавижу свою поганую плоть, ненавижу себя (телесного)... Вою ночь не спал. Сердце болит, не переставая. Молился, чтобы Он избавил меня от этой жизни... Отец покори, изгони, уничтожь поганую плоть. Помоги, Отец!» (с. 143).

Толстовское «обнажение», стремление к телесной «наготе», уход от жизни еще при жизни, в понимании Бунина, и был способом причастности к вечности и бессмертию — путь возврата к Богу и слияние с Ним. «Для Толстого не осталось в годы его высшей мудрости не только ни града, ни отечества, но даже мира; осталось одно: Бог; осталось “освобождение”, уход, возврат к Богу, растворение — снова растворение — в Нем» (с. 5). Неслучайны слова Толстого, приведенные Буниным в тексте трактата: «От тебя пришёл, к тебе вернусь, прими меня, господи» (с. 145).

На пути к «безбренности» существования монастырь, по Толстому, есть возможная форма человеческого «очищения» и достижи-

1 Ср. апелляция Бунина к индуистской философии: «Освобождение — в разоблачении духа от его материального одеяния <…> Освобожденный, спасенный — тот, кто познал Атмана до конца и возвращается к нему, не желая никакого потомства» (с. 43).

33

мое условие «освобождения» при жизни — готовность к осознанному «перенесению себя… в жизнь вечную» (с. 140). «…нужно “спастись” при жизни. А в чем спасение? Не в убийстве тела, не в выходе из него “не готовым”, а в преодолении его и в потере “всего, кроме души”» (с. 33) «Если есть бессмертие, то только в безличности…» (с. 140).

Уже при первом взгляде на «Освобождение Толстого» бросается в глаза, что на формально-структурном уровне текст отмечен некой «хаотичностью» — «неупорядоченностью» приводимых цитат, многочисленностью цитатных повторов, многократным обращением к одним и тем же толстовским сентенциям. На протяжении всего текста хронотоп «дробится», он осколочен и фрагментарен. Координаты времени и пространства подвижны (тогда и теперь, давно и сейчас, там и здесь). Действительность художественная и реальная соприкасаются и диффундируют (текст и жизнь, литературная цитата и авторская рефлексия). Нарративные голоса множатся и пересекаются («первичный» нарратор уступает место «вторичному», а нередко и «третичному»)1.

Структурно-композиционная «неоформленность» повествования становится свидетельством того, что трактат-эссе о Толстом, скорее всего, не задумывался Буниным как нечто единое и цельное. Первоначально, вероятно, это были некие текущие заметкиразмышления о личности Толстого, выписки важных для Бунина цитат из толстовских произведений, собственные мысливпечатления «по поводу». Вполне возможно, что трактат «начинался» в дневниках Бунина — неслучайно страницы бунинских дневников на 1934–1936 г. практически пусты: они словно «поглощены» («обнулены») содержанием трактата2. И этот факт становится основанием для того, чтобы взглянуть на жанр «Освобождения Толстого» не только под углом зрения религиозно-философского тракта или эссе, но и как на своеобразную форму дневника, вмещающую в себя высокую меру субъективности и личностности, попытку Бунина через Толстого осмыслить себя3.

Именно дневниковый характер носит начало «Освобождения Толстого»:

бой дневники и не предназначались для печати.

34

«”Совершенный, монахи, не живет в довольстве. Совершенный, о монахи, есть святой Высочайший Будда. Отверзите уши ваши: освобождение от смерти найдено”1.

И вот и Толстой говорит об “освобождении”:

— Мало того, что пространство и время и причина суть формы мышления и что сущность жизни вне этих форм, но вся жизнь наша есть (все) большее и большее подчинение себя этим формам и потом опять освобождение от них...

В этих словах, еще никем никогда не отмеченных, главное указание к пониманию его всего.

Астапово — завершение “освобождения”, которым была вся его жизнь, не взирая на всю великую силу “подчинения”»2 (с. 5).

Между тем в связи с задачей сопоставления «Освобождения Толстого» с рассказом «Чистый понедельник» важна не столько форма повествования (допустим, действительно во многом дневниковая), сколько ведущее идейное направление произведения — апелляция к религиозной философии Толстого, Будды, Христа, Екклесиаста, Соломона, Франциска Ассизского, Иова, Брама-Атмана, «Хозяина», в итоге — самого Бунина3.

На мысль о возможности сопоставления текстов «Освобождения Толстого» и «Чистого понедельника» наталкивает уже одна из начальных глав трактата — описание сцены знакомства Бунина с Толстым, первый визит начинающего литератора к знаменитому старцу, которое насквозь проникнуто нотками восторженности и трепета, восхищения и преклонения, переживаемыми авторским персонажем эмоциями и чувствованиями.

Речь во фрагменте идет о реальных событиях января 1894 года, когда, оказавшись в Москве, молодой Бунин решается на посещение Толстого в его доме в Хамовниках.

«Как рассказать все последующее?

Лунный морозный вечер. Добежал, стою и едва перевожу дыхание. Кругом глушь и тишина, пустой лунный переулок. Передо мной ворота, раскрытая калитка, снежный двор. В глубине, налево, дере-

1 Из книги «Поучение Будды».

2 Здесь и далее цитаты приводятся по изд.: Бунин И. А. Собр. соч.: в 6 т. М.: Терра, 1996. Т. 6. Освобождение Толстого. О Чехове. Воспоминания. Дневники, — с указанием страниц в скобках.

3 Один из доминантных мотивов «Освобождения» — сравнение Толстого с Буддой

— объясняет реплику героя рассказа о Толстом: «Ах, Бог с ней, с этой восточной мудростью!» (с. 210).

35

вянный дом, некоторые окна которого красновато освещены. Еще левее, за домом, — сад и над ним тихо играющие разноцветными лучами сказочно прелестные зимние звезды. Да и все вокруг сказочное. Какой особый сад, какой необыкновенный дом, как таинственны и полны значения эти освещенные окна: ведь за ними — Он. И такая тишина, что слышно, как колотится сердце — и от радости, и от страшной мысли: а не лучше ли поглядеть на этот дом и бежать назад? Отчаянно кидаюсь наконец во двор, на крыльцо дома и звоню. Тотчас же отворяют — и я вижу лакея в плохеньком фраке и светлую прихожую, теплую, уютную, с шубками и шубами на вешалке, среди которых резко выделяется старый полушубок. <…>

—Как прикажете доложить?

—Бунин.

—Как-с?

—Бунин.

—Слушаю-с.

И лакей убегает наверх и, к моему удивлению, тотчас же, вприпрыжку, бочком, перехватывая рукой по перилам, сбегает назад:

— Пожалуйте обождать наверх, в залу...

А в зале я удивляюсь еще больше: едва вхожу, как в глубине ее, налево, тотчас же, не заставляя меня ждать, открывается маленькая дверка и из-за нее быстро, с неуклюжей ловкостью выдергивает ноги, выныривает, — ибо за этой дверкой было две-три ступеньки в коридор, — кто-то большой, седобородый, слегка как будто кривоногий, в широкой, мешковато сшитой блузе из серой бумазеи, в таких же штанах, больше похожих на шаровары, и в тупоносых башмаках. Быстрый, легкий, страшный, остроглазый, с насупленными бровями. И быстро идет прямо на меня…» (с. 48–49).

Описание «восторженно, почти экстатично»1. Но еще более важно то, что оно удивительным образом напоминает начало повествования в «Чистом понедельнике» — те же восторг и восхищение, те же взволнованность и трепет, те же вечер и звезды, та же любовь. Хотя в этом эпизоде трактата-дневника — пока еще не любовь к философии «освобождения», но юношеская восторженная любовь авторского персонажа к самому Толстому, к громаде его личности. Неслучайно признание повествователя: «Мечтать о счастье видеть его я начал очень рано» (с. 43).

1 Аверин Б. В. Жизнь Бунина и жизнь Арсеньева: поэтика воспоминаний //

И. А. Бунин: pro et contra. С. 654.

36

Могущее показаться поверхностным сопоставление взволнованных чувств героя и сопутствующей им пейзажной зарисовки находит дальнейшее развитие, в частности — посредством (ранее намеченного

врассказе) нарративного сопоставления пушкинского и толстовского, обнаруживающего себя (и) в «Освобождении Толстого».

Текст «Освобождения» a priori пронизан идеями толстовскими, но, как ни странно, в нем ясно просматриваются и пушкинские типологии. Так, если принять допустимость предлагаемого сопоставления, то возраст восторженного молодого — тогда еще (как видно из описания) «пушкинского» — героя в сравнении с возрастом Бунина в 1894 году окажется 23–24 года, то есть именно таковым, каким и мог быть возраст влюбленного героя «Чистого понедельника». Следуя логике Толстого, молодой Бунин из «Освобождения» в тот момент находился

в«первом фазисе» жизни, потому был удостоен великодушных поучений умудренного старца Толстого, и, как следствие, оказывался удивительно «похожим» на будущего трепетного и трогательного героя рассказа, пребывающего в рамках того же жизненного этапафазиса.

Любопытно, что при описании встречи в 1894 году Бунин дает писателя-классика примерно в том образе, в каком он предстает на портрете, висящем над широким турецким диваном героини рассказа. «…большой, седобородый, слегка как будто кривоногий, в широкой, мешковато сшитой блузе из серой бумазеи, в таких же штанах, больше похожих на шаровары, и в тупоносых башмаках» (с. 49). Видимое отличие составляют только «тупоносые башмаки», что ситуативно объяснимо, так как в описываемый момент Толстой принимал в доме гостей («Леон <…> ты забыл, что тебя ждут…», с. 50). В квартире же героини висящий на стене портрет — скорее всего, репродукция знаменитого портрета «Лев Толстой босой», выполненного И. Е. Ре-

пиным в 1891 году. Экфрасис и не может быть иным, ибо близость образа Толстого в обоих произведениях подчеркнуто очевидна1. Над диваном героини Бунин мόг «повесить» другой портрет, допустим, написанный тем же Репиным, под названием «Лев Толстой» (1887), где знаменитый писатель изображен в темных одеждах, сидящим в кресле с книгой руке. Однако Бунин не сделал этого: рассказовый портрет со всей очевидностью напоминает образ Толстого, сформи-

1 Ср.: И. Г. Минералова указывает на существование «фотографии К. К. Буллы (1908), на которой Л. Толстой снят босым» (см.: Минералова И. Г. Анализ художественного произведения: стиль и внутренняя форма. М.: Флинта-Наука, 2000. 53 с. С. 44).

37

ровавшийся в сознании молодого Бунина при их первой встрече и зафиксированный в эссе-дневнике1.

Примечательно, что в описании встречи с Львом Толстым в поведении писателя Бунин акцентирует жест протянутой руки: «…подходит ко мне, протягивает, вернее, ладонью вверх бросает большую руку, забирает в нее всю мою, мягко жмет и неожиданно улыбается очаровательной улыбкой» (с. 49). В «Чистом понедельнике» одним из самых выразительных жестов, которым портретируется героиня, становится именно неизменно протягиваемая ею (для поцелуя) рука. Жесты различны (особенно в свете гендера — они принадлежат женщине и мужчине), однако визуальный акцент на протянутой руке в обоих случаях маркирован.

«Тот» Толстой (1894-го года) еще наставляет молодого человека словами: «Холосты? Женаты? С женщиной можно жить только как с женой и не оставлять ее никогда...» (с. 49). Однако весь последующий текст «Освобождения Толстого», как уже было отмечено, в разных вариантах осмысляет иную сентенцию — «позднего» Толстого — о необходимости отказаться от ближних, от семьи, от женщины, от детей ради Бога2. Именно эту идею вынашивает в себе героиня рассказа, упорно повторяя, что она «не годится» быть женой — «Не гожусь, не гожусь…» «Странность» героини становится объяснимой, если признать, что она последовательно исповедует взгляды Толстого последних лет (события в рассказе происходят именно в 1910-е годы). И тогда ее «переодевание» в скромную («опрощенную») курсистку, упомянутые завтраки в вегетарианской столовой, отказ от семьи и желание уйти в монастырь обнажают идейные корни ее поведения. В таком контексте она перестает восприниматься как человек, слепо следующий моде, но обнаруживает родственность поведению молодых «толстовцев», стремящихся во всем подражать кумиру3. «Тогда все еще поражались тем, что граф, аристократ, богач,

1 Заметим, что Бунин знал многие портреты Толстого. Неслучайно им посвящена целая главка «Освобождения…» (гл. Х).

2 «В пору моей ранней молодости <…> о нем <…> очень много говорили. Поражались “Крейцеровой сонатой” и особенно “Послесловием” к ней, где человек, произведший на свет тринадцать человек детей, вдруг восстал не только против любви между мужчиной и женщиной, но даже и против продолжения человеческого рода» (с. 57).

3 Увлечение «толстовством» не миновало и молодого Бунина, о чем он рассказывает в эссе и тем объясняет «смелость» его прихода к Толстому (гл. VI). Хотя самому Бунину не удалось «опроститься» полностью (толстовство осталось его юношеским увлечением). Другое дело — его внимание к философии Толстого.

38

знаменитый романист, вдруг надел мужицкую одежду, стал пахать, шить сапоги, класть печи, обслуживать самого себя…» (с. 57). Другое дело, что «пушкинская» природа созданного в рассказе образа героя, заслоняет от него, еще не достигшего понимания философии «опрощения» и «сыроедения», осмысления идейных корней находящейся в ином жизненном фазисе героини. Для него разные грани натуры героини — своеобразная театральная игра, для героини — духовные поиск, складывающийся в борьбе пристрастий-противоречий.

В«Освобождении» Толстой наставляет юного Бунина — «Счастья в жизни нет, есть только зарницы его — цените их, живите ими…»

(с. 50). Как помним, в рассказе ту же (или очень близкую) мысль, оформленную словами Платона Каратаева, высказывает героиня1. Герой же Бунина — как авторский персонаж рассказа, так и юный герой трактата — пока еще не познал, что «счастья в жизни нет». Этим толстовским знанием неким неведомым образом наделена только героиня, в этом снова обнаруживающая ментальную «странность», но «по-толстовски» объяснимую.

В«Освобождении» Бунин рассказывает о том, как в молодые годы он, увлеченный толстовством, оказался связан с книжным издательством «Посредник» (возникшем в Петербурге 1884 году по инициативе Л. Н. Толстого). Участвуя в распространении книг «Посредника», по словам нарратора, он считал себя тогда «братом и единомышленником» руководителей издательства (читай: Толстого), и именно в связи с «Посредником» он еще несколько раз видел Толстого:

«Там-то <в издательстве в Москве> я и видел его еще несколько раз. Он туда иногда заходил, вернее, забегал (ибо он ходил удивительно легко и быстро) и, не снимая полушубка, сидел час или два, со всех сторон окруженный “братией”» (с. 51). Любопытно, что такой же (или очень близкий) эпизод возникает и в «Чистом понедельнике»

—к началу рассказа отнесен приход героя в квартиру героини «с мороза», когда она велит присесть ему возле дивана, «не снимая пальто». Посредством выразительной детали — «не снимая полушубка» («<…> пальто») — тексты эссе и рассказа вступают в диалог (автоинтертекст) и оказываются сопоставимыми. И хотя этот жест в рассказе «приписан» не героине, но герою, важность его присутствия в художественном пространстве рассказа не снижается — для просве-

1 Заметим, что слова Каратаева будут процитированы Буниным и в тексте эссе, причем дважды.

39

щенных читателей-современников он, наряду с другими «знаками», поддерживал толстовский background.

В одном из фрагментов «Освобождения» Бунин упоминает о музыкальности Толстого. «От природы музыкальный и в молодости увлекавшийся игрой на фортепьянах, Лев Николаевич ни в какой мере не был музыкантом, но чуткостью к музыке обладал выдающейся» (с. 84). Кажется, пока ничто не указывает на перекличку с рассказом, если только не вспомнить о попытках героини разучить на фортепиано начало «Лунной сонаты». И уже здесь появляется характерная мета — особенно если знать, что среди любимых произведений Толстого были именно сонаты Бетховена, знакомые ему с детства. «Тут, кстати, надо вспомнить, что он говорит про те чувства, которые возбуждала в нем игра его матери на фортепиано: “В моем воображении возникали какие-то легкие, светлые и прозрачные воспоминания. Она заиграла патетическую сонату Бетховена, и я вспомнил что-то грустное, тяжелое и мрачное... Чувство это было похоже на воспоминания; но воспоминания чего? казалось, что вспоминаешь то, чего никогда не было”» (с. 123). В «Чистом понедельнике» Бунин делает акцент не на Патетической (№ 8), но на «Лунной» (№ 14) сонате Бетховена, и эта замена симптоматична: как известно, именно последняя интерпретируется специалистами как «памятник неразделённой любви», безответной любви композитора к Джульетте Гвиччарди. В этом контексте семантика разучивания героиней начала «Лунной сонаты», предложенная О. А. Лекмановым, интересна и допустима1, но (в сопоставлении с «Освобождением») имеет и более простую мотивировку — непосредственное напоминание о попытках Толстого музицировать («не был музыкантом») и об «отражении» этой черты в женском персонаже рассказа.

В трактате о Толстом говорится: «Не нравилось ему и оставляло его равнодушным иногда то, что с моей точки зрения было прекрасно, например, музыка Вагнера <…> Когда ему в музыке что-нибудь не нравилось особенно, например, музыка Мусоргского, он говорил: “стыдно слушать!”» (с. 84). И на лексико-семантическом уровне данная цитата бесценна: Бунин использует в рассказе «родственный»

1 «”Медленное, сомнамбулически прекрасное начало” “Лунной сонаты” Л. ван Бетховена, исполняемое героиней, правомерно соотнести с медленно разыгрываемым ею дебютом отношений с героем, который намеренно не переводится в решительную стадию» (см.: Лекманов О., Дзюбенко М. Из опыта пристального чтения русской прозы: «Чистый понедельник» И. А. Бунина. URL: ruthenia.ru›document/551883. html).

40