Рассказ И. А. Бунина «Натали» феноменология любви

тем внимание к особому положению рассказа «Натали» в структуре

цикла, обращение к литературному контексту и философскому под-

тексту позволяют разглядеть новые ракурсы его контента, уточнить

особенности его нарратива, выявить упущенные прежде истоки за-

мысла.

Согласно дневникам писателя, Бунин работал над рассказом

«Натали» в марте — апреле 1941 года, чуть более двух недель.

19 марта 1941 года: «Солнечный холодный день. Вчера <…>

начал писать “Натали Станкевич”2, писал и после обеда до часу, пил

в то же время коньяк, спал мало, нынче еще не выходил на воздух

(а сейчас уже почти пять), все писал…».

24 марта 1941 года: «Сейчас, в 10 вечера, проветривал в темноте

комнату, стоял возле открытого окна — дружно орут первые лягуш-

ки. Весна. <…> Все дни сидел почти не вставая, писал “Натали”».

4 апреля 1941 года: «В шесть вечера кончил “Натали”. Серо, хо-

лодный ветер, то и дело по стеклам дождь»3.

В структуре цикла «Темные аллеи» рассказ «Натали» занимает исключительную позицию, положение его по сути «кульминационное». Он помещен в самом центре новеллистического цикла (20-й из сорока рассказов), им завершается второй — серединный (II) — раздел («сильная позиция» конца), неожиданным оказывается объем текста (он едва ли не в два-три раза больше любого из рассказов цикла «Темные аллеи»). Все это привлекает внимание и заставляет пристальнее вглядеться в «этиологию» и «семантику» той любви, о которой размышляет писатель, присмотреться к характеру и формам повествования, которые избирает автор4.

«Натали») // Известия РАН. Сер. лит. и яз. 2010. Т. 69. № 2. С. 25–42; Николаенко В. «Натали» Бунина: любовь, судьба и смерть // Литература. 2004. 23–29 февр. № 8. С. 29–31; Сухих И. Н. Русская любовь в темных аллеях («Темные аллеи» И. Бунина) // Серебряный век русской литературы / сост. О. В. Богданова. СПб.: Факультет филологии и искусств, 2009. С. 201–220; Хазан В. Эротические функции одежды в цикле рассказов И. Бунина «Темные аллеи» // Русская литература ХХ века в контексте европейской культуры. Таллинн, 1998. С. 119–135; и мн. др. 2 Первоначальное название рассказа «Натали».

3 Бунин И. А. Дневники // Бунин И. А. Полное собр. соч.: в 13 (16) т. М.: Воскресенье, 2006–2007. Т. 9. С. 149.

4 Ср.: «Композиционной осью (осью симметрии) книги “Темные аллеи” является срединный (20-й) рассказ “Натали”» (Закуренко А. Ю. Инварианты эроса побеждающего и эроса преображенного в книге рассказов «Темные аллеи» // Закуренко А. Ю. Христианские инварианты в структурной форме русской литературы конца ХIХ — конца ХХ века: дис. … канд. филол. наук. М., 2017. С. 75).

6

Вто самое время, когда Бунин работал над циклом «Темные ал-

леи», его дневники пестрят цитатами, замечаниями, размышлениями

осути любви и любовного влечения и о формах отражения любовно-

го чувства в литературе.

Вдневнике 29 июля 1940 года Бунин записывает: «Вчера еще чи-

тал “Вечерние огни” Фета5 — в который раз! (Теперь, верно, уже

в последний в жизни.) Почти все из рук вон плохо. Многое даже про-

тивно — его старческая любовь. То есть то, как он ее выражает. Хоро-

шая тема: написать всю красоту и боль такой поздней любви, ее чувств

и мыслей при всей гадкой внешности старика, подобного Фету, — гу-

бастого, с серо-седой бородой, с запухшими глазами, с большими хо-

лодными ушами, с брюшком, в отличном сером костюме (лето),

в чудесном белье, — но чувств и мыслей тайных, глубоко ото всех

скрытых»6.

Вдневнике 5 апреля 1940 года Бунин иронизирует по поводу

изображения любви: «Герои прежних романов не сразу понимали, что они влюблены. “И вдруг с восторгом, с ужасом сказал себе: я люблю ее!”».

17 августа 1940 года он записывает: «Проснулся в 6 1/2 <…>. Выпил кофе, прочитал в “Вест. Европы” <…> “Липяги” Эртеля. Ужасно. Люба должна выйти за “господина Карамышева”, камер-юнкера, богача, пошляка, проповедующего “верховенство” дворянства в России надо всем, его опеку над народом — “на благо народу”. Лунной ночью автор подслушивает разговор его и Любы из своего окна. <…>

Днем начал перечитывать “Песнь торжествующей» любви” — ноябрь 1881 г., “Вестн. Евр.”. Сейчас кончил. <…> Опять то же чувство: мертво, слишком “великолепно”, “слишком хорошо”.

Вечер тихий, прекрасный. И опять все долины и горы в дымке»7.

Вэтом контексте любопытна запись Ивана Бунина от 30 апреля 1940 года. Размышляя о былых воспоминаниях, далеких впечатлениях, прошлых днях, прозаик признается: «Теперь только мысль, что

они были»8. И эта фиксация — «только мысль» — позволяет предугадать те новые искомые формы, в которые писатель стремился облачить его нынешние представления о любви.

5 Речь идет о четырех выпусках последних прижизненных сборников А. А. Фета, вышедших под общим названием «Вечерние огни» (1883, 1885, 1889, 1891).

6 Бунин И. А. Дневники. С. 126–127.

7 Там же. С. 134.

8 Там же. С. 129.

7

Надо заметить, что для времени Бунина тема любви была одной

из главных слагаемых синкретичной жизненной философии. По сло-

вам В. П. Шестакова, в начале ХХ века тема любви с «вулканической

энергией»9 ворвалась в сознание эпохи и, как следствие, в русскую

культуру — в живопись и скульптуру, музыку и литературу, филосо-

фию и теологию. О любви писали не только поэты и прозаики, лю-

бовь изображали не только живописцы и ваятели — любовь станови-

лась предметом глубинного анализа мистиков, теологов, историков,

философов. О ней спорили и рассуждали выдающиеся мыслители —

С. Франк и др. «Философия любви» оказывалась одновременно «и эти-

кой, и эстетикой, и психологией, и постижением божественного»10.

Ощущение кризисности эпохи, колебание философских и моральных

основ человеческого бытия направляли мысль исследователей и ху-

дожников ХХ века на вопросы жизни и смерти, жизни и любви, смерти и любви. По утверждению А. Эткинда, «любовь и смерть стали основными и едва ли не единственными формами существования человека, главными средствами его понимания; а став таковыми, они слились между собой в некоем сверхприродном единстве. Интуиция единства любви и смерти стала инвариантом этой культуры, объемля такие разные ее проявления, как философия Вл. Соловьева, поздние повести А. Толстого, поэзия Вяч. Иванова, романы Д. Мережковского, драмы Л. Андреева и психоанализ С. Шпильрейн»11. В этом контексте оказывалась и философия любви Ивана Бунина.

Как известно, Бунин не примыкал ни к одной литературной группе или литературному течению ни в России, ни позже, в эмиграции. Между тем особенность пребывания вне родины, изолированность от метрополии, желание спасти русскую культуру и придать высокую духовную миссию «выжившей» русской литературе побуждали Бунина к сближению с русской эмиграцией в изгнании, к консо-

лидации литературных сил на чужбине, со всей очевидностью к активизации атмосферы интеллектуальной жизни, творческих контактов и дискуссий по важнейшим вопросам теологии, философии, истории, культуры, литературы. Осуществлению подобных задач (наряду

9 Шестаков В. П. Вступительная статья // Русский эрос, или Философия любви в России. М.: Прогресс, 1991. С. 6.

10Там же. С. 7.

11Эткинд А. Эрос невозможного. История психоанализа в России. М.: Гнозис: Прогресс-Комплекс, 1994. С. 8.

8

с другими проектами) во многом способствовало литературно-

философское общество «Зеленая лампа», созданное в Париже

в 1927 году по инициативе Д. С. Мережковского и З. Н. Гиппиус. Как

позднее вспоминал Ю. Терапиано, Мережковские решили создать не-

что вроде «братского общества», «инкубатора идей»12, где бы все

участники были связаны между собой стремлением поиска общности

представлений по важнейшим философско-онтологическим вопросам.

В числе участников «Зеленой лампы» были Н. Бердяев, Л. Шес-

тов, К. Мочульский, М. Алданов, Б. Зайцев, А. Ремизов, В. Ходасевич,

Н. Тэффи, А. Ладинский, С. Маковский, Н. Оцуп, М. Вишняк,

В. Руднев и др. Среди завсегдатаев собраний был и Бунин. В рамках

общества звучали доклады «О литературной критике» (М. Цетлин),

«Русская литература в изгнании» (З. Гиппиус), «Русская интеллиген-

ция как духовный орден» (И. Бунаков-Фондаминский), «Есть ли цель

у поэзии?» (Г. Адамович), обсуждались темы «Толстой и больше-

визм», «Апокалипсис нашего времени В. В. Розанова (о Ветхом Завете и христианстве)», дискутировались философские аспекты творческого наследия Владимира Соловьева, Федора Достоевского, Льва Толстого, Николая Гоголя, Данте Алигьери, «Весны» Боттичелли и мн. др.

Одной из важнейших философских дирекций «Зеленой лампы» была магистральная тема русской литературы — любовь. К ее «сущности» и «формам» обращались в те годы многие: С. Булгаков «Владимир Соловьев и Анна Шмидт» (1916), Н. Бердяев «Миросозерцание Достоевского», где глава пятая — «Любовь» (1921), Л. Карсавин «Федор Павлович Карамазов как идеолог любви» (1921), Н. Бердяев «Учение о Софии и андрогине: Я. Бёме и русские софиологические течения» (1930), Б. Вышеславцев «Достоевский о любви и бессмер-

тии» (1932) и др.

В 1925 году Зинаида Гиппиус выступила с обширной статьей «О любви»13 (I часть — «Любовь и мысль», II часть — «Любовь и красота»; более поздний вариант названия статьи — «Искусство и

любовь»), где ставила «задачу любви», выводила ее на уровень «мировой проблемы, вопроса, не менее других актуального и процессуального», взывала к тому, что «в любви есть смысл, кото-

12Терапиано Ю. «Воскресенья» у Мережковских и «Зеленая лампа» // Дальние берега. Портреты писателей эмиграции. Мемуары / сост. и коммент. В. Крейд. М.: Республика, 1994. С. 21.

13Где (наряду с другими произведениями) разбиралась и «Митина любовь» Бунина.

9

рый <…> должно разгадать»14. Неслучайно в 1929 году в парижском

зале «Плейель» прошел «двойной вечер» (два заседания) «Зеленой

лампы» с объявленной темой — «О любви».

Одно из этих заседаний Общества с речью «Арифметика любви»

иментальной, индивидуальной и коллективной, чувственной и гно-

сеологической интенций внимание Бунина к феноменологии любви

обретает не только физиологический, психологический, но и метафи-

зический — философский — характер и подводит к осознанию того,

что именно мысль руководила Буниным в его поисках и интерпрета-

ции сущности любви, в том числе в рамках цикла «Темные аллеи»

инепосредственно в рассказе «Натали».

Об истоке замысла рассказа «Натали» Бунин писал в «Проис-

хождении моих рассказов»:

«Мне как-то пришло в голову: вот Гоголь выдумал Чичикова, который ездит и скупает “мертвые души”, и так не выдумать ли мне молодого человека, который поехал на поиски любовных приключений? И сперва я думал, что это будет ряд довольно забавных историй. А вышло совсем, совсем другое <…>»15.

14Гиппиус З. Н. О любви // Гиппиус З. Н. Мечты и кошмар (1920–1925) / вступ. ст. А. Николюкина. СПб.: Росток, 2002. С. 433. В своих рассуждениях Гиппиус полагалась на философские установки Владимира Соловьева, на его представление о пяти типах любви: «Соловьев различает пять путей любви. Первый он называет “глубинами сатанинскими” и предлагает обойти его молчанием. Впрочем, в одной из своих статей он немного касается этого “адского пути”, говоря о так называемых “аномалиях”, к которым причисляет и “естественный” разврат. <…> Второй путь — “менее ужасный”, хотя так же недостойный человека, обычный путь животных, т. е. покорность первому физическому влечению. Третий — добрый человеческий путь — брак. И “если б человек по существу мог быть только человеком...”, то это и был бы его высший путь. Но человек тем и отличается между тварями, что хочет и может становиться выше себя самого; это его “благородная неустойчивость”, стремление к росту и возвышению. Четвертый путь — старание заменить человеческий путь брака — путем “как бы” высшим — чистой духовностью. Духовную любовь (“платоническую”) Соловьев не может признать “истинной”, так как не допускает противоположения духа телу: человек, в целостности, духовно-телесен. <…> Пятый, последний, волевой путь любви — уже не человеческий только, но богочеловеческий, т. е. путь вос-

хождения» (С. 436–437).

15Бунин И. А. Происхождение моих рассказов // Бунин И. А. Собр. соч.: в 9 т. Т. 9. Освобождение Толстого. О Чехове. Избранные биографические материалы,

10