Ловкачи

окон своего роскошного дома. Там, в кресле, сидела она с раскрытою книжкою в руках, но не читала и мучилась по своему ненаглядному и ни с кем не сравнимому Ивану Александровичу.

Несколько раз уже порывалась она послать за ним гонца, но вспомнила, что разыскивать его будет трудно, потому что он предупредил ее о предстоящих деловых разъездах.

Время казалось неимоверно долгим, и она восполняла его только одним: думами и воспоминаниями о нем.

Он был всем смыслом ее жизни, печальной или, по крайней мере, безотрадной до сего времени.

В самом деле, Зинаида Николаевна Миркова представляла странный тип чисто русской, но в то же время, пожалуй, наиболее присущей нашей Москве-матушке прекрасной женщины.

Рано лишившись родителей, не имея ни братьев, ни сестер, но получив от отца двухмиллионный капитал, она росла круглою сиротою, под опекою старого дядюшки, выдавшего ее замуж за человека хотя и молодого еще, но нрава крутого. В ту пору ей едва минуло восемнадцать лет. Муж, будучи женихом, ей нравился, хотя о любви

иречи не могло тут быть, но и дядюшка, и он сам, да

иразные старушки-кумушки уверяли, будто бы любовь сама собою придет.

Слишком молодая, еще слабая и не сознавая силы, которую могло бы ей придать ее независимое состояние, она поддалась общим увещаниям, в которых, впрочем,

141

XIII

В «КНЯЖЕМ ДВОРЕ»

Иван Александрович провел действительно весь вечер у влюбленной в него женщины и ничем решительно не встревожил Зинаиду Николаевну, а, напротив, вел себя таким образом и так говорил, будто бы теперь прочнее, нежели когда-либо, устанавливались добрые их отношения.

Поздним вечером, напутствуемый ее лучшими пожеланиями и в особенности просьбами на другой день не мучить ее и приехать хоть к двум часам дня, возвращался он домой, соблазняясь искушением: не поехать ли ему, в этот последний вечер своего пребывания в Москве, за город?

Где в другом городе найдет он веселье «Яра» или «Стрельны»? Где мыслима, кроме Москвы, эта разгульная ночная жизнь, начинающаяся, в сущности, тогда только, когда все театры кончаются и людям давно спать пора!

Тянуло его к этому электрическому свету в темноте ночи, но он вспоминал заданную ему Пузыревым труд-

143

ную задачу посдержать свои порывы до окончания дела и решил-таки ехать домой.

Но дома, в номере известных меблированных комнат, ему не спалось, а все думалось об одном и том же, причем невольно старался решить окончательно вопрос: в чем менее опасности?

Рассудок говорил, что Пузырев был прав. Придя к этому сознанию и порешив на другое же утро побывать у Огрызкова, а затем и выехать в Варшаву, Хмуров на- конец-таки заснул, хотя и беспокойно: всю ночь ему снилось, что он должен венчаться с Мирковой, но то под венцом рядом с ним в белом платье оказывался Пузырев, то почему-то снился Савелов, который вел к нему навстречу его первую жену Ольгу Аркадьевну и молча, но насмешливо улыбался.

Курьерский поезд на Варшаву отходил по расписанию

вчас сорок минут дня.

Вномерах были немало удивлены, когда распространился слух, что из четырнадцатого Иван Александрович Хмуров уезжает.

Коридорный Матвей Герасимов укладывал по приказанию своего любимца барина вещи, но поминутно кряхтел и повторял: «Вот тебе и раз! Не пожил с нами хорошенько и уж опять в дорогу!»

Между тем уже в одиннадцать часов утра Хмуров выехал из дому.

144

Сперва он завернул к Пузыреву, где, не выходя из экипажа, послал ему наверх со швейцаром свою карточку с припиской:

«Еду сегодня в Варшаву с курьерским в час сорок пополудни. Будь на вокзале».

Оттуда он промчался к Страстному монастырю, в контору общества интернациональных спальных вагонов, и занял себе отделеньице первого класса до Варшавы.

Покончив с этим, он в три четверти двенадцатого подъехал к номерам Беклемишева, более известным под своим благозвучным наименованием «Княжего двора»

Слуга, в приличной, строгой, но и красивой ливрее совершенно барского тона, почтительно встретил его, принял его пальто и доложил, что Сергей Сергеевич Огрызков у себя.

Хмуров прошел широкими, чистыми коридорами, устланными коврами и дорожками, потом по широкой и отлогой лестнице, из-под драпированной ниши которой выглядывала художественная женская статуя, обнаженная до бедер, во второй этаж. Там встретил его такой же ливрейный слуга и так же почтительно проводил его до отделения, занимаемого Огрызковым.

Огрызков в качестве одинокого и богатого человека предпочитал жить беззаботно в «Княжем дворе», чем возиться дома с людьми и хозяйством, в котором сам ничего не понимал и по которому, конечно, его бы немилосердно обкрадывали.

145

Хмуров велел доложить о себе.

–Пожалуйте-с! – распахнул перед ним двери лакей,

итотчас же вслед за этим послышался добродушно-при- ветливый голос самого Сергея Сергеевича:

– Входи без доклада, Иван Александрович, тебе

явсегда очень рад.

Ив самом деле, он встретил гостя с распростертыми объятиями.

– Садись. Хочешь чаю, кофе? Может, позавтракаем вместе? – засыпал он его вопросами. – Здесь, брат, кормят идеально, и если я редко дома у себя питаюсь, то единственно потому, что одиночества не терплю. Давайка в самом деле я распоряжусь…

– Очень жалею, но времени мало: я сегодня, в час сорок минут, еду с курьерским в Варшаву…

– Что случилось?

– Есть у меня там дядюшка-старик; захворал. Сейчас телеграмму получил, вызывает; ну, а я его единственный наследник…

– Но позволь, – взмолился Огрызков, – ты говоришь – в час сорок, а теперь двенадцати еще нет.

– Все-таки надо будет мне еще домой заехать.

– К чему это?

– А как же вещи?

– Вещи, – пояснил очень разумно Огрызков, – мы сейчас прикажем отправить ко времени на вокзал. Они, вероятно, уложены?

– Да, их там укладывает мой номерной Матвей.

146

–Человек надежный?

–Безусловно, – ответил Хмуров.

–Помилуй, – добавил Огрызков, – я здесь всегда так делаю: мне надо куда ехать, я говорю, в котором часу

ичто именно беру с собою: этого вполне достаточно, к назначенному времени все в наиисправнейшем виде на вокзале.

–В таком случае, – согласился Хмуров, – распорядись, пожалуйста, кого бы ко мне послать?

–И посылать никого не нужно; потрудись сам спуститься вниз и переговори обо всем, что нужно, в телефон, а я пока распоряжусь насчет завтрака.

Когда Хмуров вернулся в отделение, занимаемое Огрызковым, слуга уже накрывал стол.

–Вино у меня здесь свое, – заявил Сергей Сергеевич, – так как буфета, собственно говоря, при «Княжем дворе» не полагается, но есть повар, и ты сейчас сам убедишься, что есть здесь хорошо и твоему брату избалованному москвичу.

–Все хорошо, только далеко немножко от центра.

–А мне эта некоторая отдаленность даже нравится, – сказал Огрызков. – Как хочешь, здесь спокойнее, да и во всем приличнее, нежели в этой сутолоке городского центра. Мне дом мой нужен для отдыха, это мое убежище. Мне нужен у себя прежде всего комфорт,

издесь я его нашел даже по сравнительно дешевой цене с другими первоклассными гостиницами. Нет, как хочешь, а это преостроумное учреждение!

147

Осмотрев все помещение, похвалив его и удивившись роскоши и дешевизне, Хмуров выбрал момент, когда слуги не было, чтобы приступить к своему делу.

–У меня к тебе большая и в то же время весьма щекотливая, хотя и не денежная просьба, – сказал он.

–Пожалуйста! В чем дело?

–Ты кое-что уже знаешь из отношений моих к Зинаиде Николаевне Мирковой, – начал Иван Александрович. – Дело в том, что вчера еще я ничего не чаял, не гадал, а сегодня получил злосчастную телеграмму. Мне каждая минута дорога, и если меня уж решились вызвать депешею, то, значит, положение дядюшки отчаянное. Ехать мне лично к Зинаиде Николаевне и ей все рассказывать – могло бы только задержать меня. Я знаю ее: она меня не отпустит, и я вынужден, так сказать, бежать. Но вот что: я не хочу ни на единую минуту оставлять ее

всомнении. Я прошу тебя, съезди к ней и разъясни ей все. Постарайся быть у нее ровно к двум и вот передай ей это письмо; тут вложено двести рублей, – видишь, при тебе заклеиваю, – это деньги на ее приют, а остановлюсь я в Варшаве в «Европейской гостинице». Впрочем, конечно, с пути буду ей телеграфировать, а едва туда приеду – напишу подробно.

Огрызков взял конверт и выразил полнейшее согласие на все.

Между тем время шло, и завтрак был подан.

148

– К закуске, кроме переяславльской сельди с гарнирчиком, я ничего не велел подавать, – сказал Сергей Сергеевич. – Давай выпьем по рюмочке.

Им подали паровую осетрину, соус к которой привел

ввосторг Хмурова, а на второе – по прекрасно изжаренному чирку. На сладкое дали пунш глясе с мараскинчиком. Вино пили крымское.

Пошел уже второй час, и было время ехать. Еще раз по телефону справились, отправлены ли вещи Хмурова на вокзал? Получив утвердительный ответ, приятели простились, и Иван Александрович не допустил Огрызкова проводить его на железную дорогу, прося аккуратно

вдва быть у Мирковой.

Ему не хотелось, чтобы Огрызков помешал их последней беседе с Пузыревым.

Действительно, Пузырев уже ждал и сразу накинулся на него:

–Ты чуть не опоздал!

–Какое! Еще более четверти часа времени, – невозмутимо ответил Хмуров.

–Да, но надо же тебе билет взять, сдать багаж.

–Не беспокойся, давно все сделано. Здесь где-то должен быть человек из наших номеров. Я туда телефонировал.

Действительно, на сцену явился молодой благообразный парень в черной суконной поддевке и в высоких сапогах со сборами.

149

–Пожалуйте-с, Иван Александрович, – доложил он. – Тут билет-с, тут багажная квитанция, а спальный билетик, должно быть, у вас?

–У меня; вот он.

–Слушаю-с; пойду купе вам заготовлять.

–Тут уж указано которое! – крикнул ему вслед Хмуров. – Малое отделение первого класса.

–Я пока что ваши вещи там разложу.

–Ну и отлично!

Пузырев смотрел несколько завистливыми глазами на товарища, но в то же время делал вид, будто презирает все это.

–Ты без шика не можешь обойтись! – сказал-таки он ему, не утерпев.

Но Хмуров на это ничего не ответил, а только улыбнулся.

Времени оказалось мало, а приятелям надо было перемолвиться о деле.

–Ты все уладил? – спросил Пузырев.

–Да, все, а ты?

–Тоже.

–Был у тебя доктор?

–Был доктор вместе с инспектором общества «Урбэн», – пояснил Илья Максимович. – Я подвергся самому строгому, самому тщательному осмотру, и, невзирая на еще раз повторенное мною замечание, что у меня

вгруди какая-то страшная и щемящая боль, их врач меня признал безусловно годным к страхованию.

150