Ловкачи

не вышли. Там наконец, в толпе, удалось Степану Федоровичу подойти к Огрызкову и спросить его:

–Ну что, ответ есть?

–Ничего еще нет, сейчас нарочно домой заезжал.

–Да он и не ответит.

–Во всяком случае, – предложил Огрызков, – нам надо будет завтра серьезно переговорить.

Они расстались на том, что Савелов снова завтра утром приедет в «Княжий двор».

Другие подходили к Огрызкову, спрашивали его, куда он намеревается ехать из цирка, звали его с собою, кто

в«Эрмитаж» – ужинать, кто за город, в «Стрельну» или к «Яру», но он отказывался; озабоченность его относительно Хмурова не давала ему покоя. Прямо из цирка вернулся он к себе, но депеши все еще не было.

Он спросил себе чаю, потом разделся и лег с французскою книгою в руках. Но роман не занимал его и не был в силах отвлечь его мыслей от их главного направления. Он бросил книжку, задул свечи и попробовал заснуть.

Много ли, мало ли прошло времени, он бы не мог точно определить, но его вдруг разбудило настойчивое постукивание в коридорную дверь. Опомнившись со сна, он отпер дверь и быстро снова прыгнул в постель, под теплое одеяло. Нашарив спички на ночном столике, он зажег обе свечи и взял поданную телеграмму. Человек дал ему перо для расписки и с нею удалился. Тогда Огрызков в неимоверном волнении прочитал уже из-

231

вестный нам ответ. Но ему недостаточно было прочитать эти строки раз. Он повторил их, точно желая заучить наизусть. И потом в глазах у него еще долго стояли начертанные в ней карандашом слова:

«Давно невесте все известно. Сама обязала меня хранить тайну и сама хлопочет о моем разводе. Подробности письмом».

– Так вот оно что! – почти вслух воскликнул удивленный Огрызков. – Понятно теперь, почему она мне прямо заявила, что никакие сообщения об Иване Александровиче ею приняты не будут! Она все знала, и я не мог сам об этом ранее догадаться! Я поддался глупости этого Савелова, который всегда во все сует нос и со всею своею проницательностью творит ошибку за ошибкой. Дело теперь ясно как Божий свет; давно Хмуров во всем признался очаровательной вдовушке, чем, может быть, и тронул наиболее ее сердце. Вот она и взялась за его развод с первою женою, и вполне понятно, если она не хочет, чтобы об этом вопросе с нею говорили сторонние!..

Таково было впечатление, произведенное на Огрызкова остроумным ответом, вышедшим из-под пера двух отъявленных плутов.

Но Сергею Сергеевичу этого было мало. Вообще не особенно-то симпатизируя Савелову, а по внутреннему своему, далеко, впрочем, не глубокому и не вдумчивому, убеждению считая Хмурова и молодцом, и достойным всего лучшего, он с нетерпением ожидал на другое утро

232

приезда Савелова и даже проснулся по этому случаю ранее обыкновенного.

Но и Степан Федорович не замедлил явиться. Он приехал ровно к десяти часам, как было условлено, и на этот раз застал Сергея Сергеевича уже за утренним кофе.

На столе красовался изящный сервиз, в корзине – разнородный, только что испеченный белый хлеб, потом прекрасное сливочное масло. Для ожидаемого гостя предупредительно поставлен был стакан, тогда как сам Огрызков пил всегда из огромной чашки, даже больше бульонной.

–Ну-с, Сергей Сергеевич, – повторил, входя и здороваясь, Савелов свой вчерашний вопрос в цирке, – есть ответ?

И тут только, опустив взор, он заметил лежавшую на столе около чашки Огрызкова телеграмму. Но Сергей Сергеевич уже протянул к ней руку и, передавая ее гостю, сказал:

–Вот ответ, и как оба мы сами об этом не догадались, ума не приложу?

Совсем другого ожидал Савелов.

Прочитав депешу, он как-то растерялся, вдруг осунулся, и разом побледневшее лицо его выразило не только удивление, а прямо-таки пристыженность.

Огрызков преспокойно налил ему стакан кофе, подвинул к нему сливки, булки и масло и заговорил тоном неподражаемого глубокомыслия:

233

XXI

В ТЕЧЕНИЕ ВРЕМЕНИ

Ответ Хмурова, таким образом, действительно оказался удачным. Но чтобы самому в этом убедиться, он пошел, так сказать, навстречу событиям: он прождал два дня не без тревоги каких-либо новых вестей от Огрызкова или, пожалуй, прямого запроса от Мирковой, совершенно основательно полагая, что Зинаида Николаевна, если только ей все-таки доложат о циркулирующих слухах, обратится к нему первому за разъяснениями.

Но все было тихо и спокойно. Огрызков, по-видимому, терпеливо выжидал обещанного в телеграмме подробного письма, а от Мирковой никаких известий или запросов не получалось.

Тогда-то Иван Александрович и послал своего рода вызов, так как тревога и опасения все-таки не покидали его.

Он всегда любил краткость телеграфных объяснений и на этот раз послал Зинаиде Николаевне следующего рода запрос:

235

«Невыразимая тоска, словно горькое предчувствие несчастия, гложет сердце.

Ради Бога, успокойте меня, не случилось ли чего? Jean».

Она любила, когда он рассказывал ей, что этим именем, бывало, называла его мать, никогда не говорившая с ним иначе как по-французски. Потому-то в письмах своих к Мирковой и даже в телеграммах подписывался он так.

Его тревожный запрос доверчивая женщина, в действительности ничего не слышавшая определенного, приняла за тоску по ней, за любовную истому в разлуке и, глубоко тронутая, поспешила ответить:

«Ничего не случилось, здорова, конечно, скучаю ужасно и жду возвращения».

Ему это только и нужно было. Опасность миновала, стало быть, ответ, посланный по научению Пузырева и со своею собственною прибавкой, имел желанное воздействие.

Конечно, он продолжал писать Мирковой, как глубоко тоже, с своей стороны, он страдает в разлуке, а Огрызкову на другое же утро отправил длиннейшее послание с целой историей на романической подкладке, причем главная цель письма заключалась в том, чтобы Сергей Сергеевич отнюдь не вздумал затрагивать перед Зинаидой Николаевной этого щекотливого вопроса, так

236

как вся гордость ее будто бы в том состоит, чтобы добиться развода для него в секрете от кого бы то ни было. Затем жизнь продолжалась все та же. Жизнь вне какихлибо возвышенных целей, пошлым идеалом которой служили одни только эпикурейские наслаждения. Ради них можно было жертвовать всем, не только своим, но

вособенности чужим.

ВВаршаве, как, впрочем, и везде, Хмуров с обычною легкостью завязывал знакомства в кругу тех людей, которые пользовались популярностью по клубам, театрам и трактирам.

Внутренней домашней, то есть семейной, жизни, с ее тихими, но возвышенными радостями, с благородством ее целей, он не признавал.

Он ставил выше всего раболепное поклонение суетя-

щихся перед ним ресторанных слуг, обильную еду с обильными возлияниями, развязывающими даже неговорливый язык; он любил зрелища, толпу нарядную и фешенебельную с виду, судя по туалетам, по внешности, и ненавидел толпу серую, простонародную, праздничную, ищущую в воскресные дни развлечения после недельного тяжелого труда и слоняющуюся по улицам непривычной к прогулке поступью.

Хмуров писал Мирковой в Москву, что болезнь его дяди осложняется, дабы только затянуть время, и вскоре вновь вошел в обычную свою жизнь.

Пословица говорит: «На ловца и зверь бежит». В данном случае она во всех отношениях оправдалась:

237

Иван Александрович чего искал, то и нашел. Без женщин для него не могло быть полного блаженства, и он завел знакомство, развлекавшее его, в образе пикантной и даже весьма хорошенькой балетной танцовщицы Брончи Сомжицкой.

Бронча Сомжицка только что была покинута одним из поклонников, выехавшим к месту своего нового назначения. По духу, по грации, по обворожительному шику

иуменью одеваться Бронча Сомжицка была чистокровной варшавянкой и гордилась этим, сознавая себя – впрочем, недаром, за исключением одной маленькой подробности, о которой из скромности умолчим, – ничем не хуже парижанки.

Бронча Сомжицка в тот же вечер, как рассталась со своим прежним поклонником, выглядывала во время антракта сквозь таинственное отверстие занавеса на собравшуюся в зрительном зале публику, как бы рассчитывая, кому из этих элегантных кавалеров всех возрастов

иположений предложить открывшуюся при ней вакансию поощрителя таланта?

Ротмистра Кломзина она знала давно и не могла обратить на него особые виды по той простой причине, что давно он прослыл в мире дам, ищущих прочной привязанности, за кавалера, ищущего кратких и мимолетных встреч.

Но рядом с ротмистром недавно стал всюду появляться – и в особенности часто у них в балете – какой-то красивый, молодцеватый брюнет, с военной выправкой,

238

но элегантными манерами, всегда одетый безукоризненно и, вероятно, приезжий. Брюнет ей нравился, и по фигуре, и лицом он подходил к ее вкусам, тем более что отбывший бригадный командир был белобрыс, яко чухонец, и не мешало

c9ABC;?CȔD9E9A9B=GQ Ȕ c9ABC;?CȔCF69;=GQ Ȕ mGC5PȔDC@Q<4Ȕ5P@4

Да, но не мешало также распознать сперва, проезжий ли он или приезжий, получивший, быть может, в Варшаву прочное и достойное его осанки назначение?

Случай для знакомства не преминул представиться, и Бронча Сомжицка, сама обвороженная Хмуровым, не замедлила обворожить и его.

Таким образом, пробел, еще открытый в репертуаре варшавских развлечений Ивана Александровича, вскоре пополнился, но с появлением в программе его жизни этого нового персонажа вполне понятно, что его расходы значительно увеличились против прежнего.

Правда, Бронча Сомжицка сперва разрешила только, чтобы ей был нанесен визит, да и то еще вдвоем, то есть в сообществе ротмистра Кломзина. Уже этим одним она намекнула довольно ясно на то, что первого доступа к ней в дом недостаточно для воображения себя победителем. Приняла она гостей очень мило и очень ловко выспрашивала, надолго ли и зачем именно при-

239

был в Варшаву Иван Александрович? Впрочем, ловкость ее вопросов значительно парализовалась твердым решением двух приятелей, принятым еще дорогою к ней, не говорить ей ни единого слова правды, коль скоро она заинтересуется вещами, на которые почемулибо невыгодно отвечать. Они лгали ей, будто бы Хмуров находится в Варшаве по весьма важным делам и что пребывание его здесь может продлиться чуть ли не годы. Бронча Сомжицка этому верила и улыбалась, мысленно решив про себя, что в таком случае знакомство может продолжаться.

Однако прошло еще добрых четыре дня, пока она приняла первое приглашение Хмурова на ужин в «Европейскую гостиницу». Да и то добился он этой чести

истоль лестного к себе доверия только благодаря ежедневному подношению очаровательной танцовщице довольно дорогих букетов во время спектакля, цель которых была возбудить зависть в кругу ее товарок.

Если до этого времени Иван Александрович и довольствовался номером в одну большую комнату с отгороженным отделением для спанья, то с этого вечера подобная скромная обстановка, по его тщеславному мнению, была уже немыслима.

Помещение было переменено на более шикарное: был занят огромный номер с окнами на Саксонскую площадь и состоящий из передней, гостиной, спальни

иуборной. Был заказан заранее ужин на двоих, так как обещано было самою Брончею Сомжицкою столь же-

240