Ловкачи

ланное Хмуровым tête-à-tête. В этом ужине, конечно, все было предусмотрено, начиная от закусок, продолжая блюдами, сдобренными трюфелями, и заканчивая винами, причем, на польский лад, было отведено особо почетное место венгерским сухим винам, до сих пор еще славящимся в Варшаве, где, например, в одном погребе Фукера можно найти бутылочки, которым сто лет с лишним.

И здесь, как, впрочем, везде, отельное лакейство сразу распознало Ивана Александровича за щедрого барина, а потому распиналось перед ним с видимою готовностью не только на словах, но и в действительности пасть к его ногам. К тому же, по всем его приемам, никто еще не знал, что это за гусь, а напротив, и расходы его, и даже общество, в которое он попал, все говорило как бы в подтверждение его богатства.

Иван Александрович и не любил и не умел делать вещи кое-как. Ему всегда и во всем нужен был прежде всего шик. Так, например, театр, в котором плясала его плясунья, отстоял в трех-четырех минутах пешего хождения от «Европейской гостиницы», но Хмуров, для того чтобы привезти к себе новый предмет своих ухаживаний, уже не мог обойтись простой парной извозчичьей коляской, даже первого класса: ему понадобилась шикарная наемная карета. Зато он был награжден несомненным выражением удовольствия на лице Сомжицкой, едва она увидела роскошный экипаж. За ужином она даже попросила прислать ей на другой день, в часы модного катанья,

241

эту же карету, и, таким образом, принесены были на алтарь легких любовных приключений первые более или менее крупные жертвы, которым отныне, конечно, суждено было разрастаться с каждым днем.

Но зато в Уяздовской аллее и в Лазенковском парке при встрече с каретою, в которой грациозно улыбалась

иприроде, и всем встречным миловидная Бронча Сомжицка, шикарные представители варшавского общества уже знали, что счастливое при ней положение занял теперь приезжий из Москвы молодой русский барин, живущий в «Европейской гостинице», по фамилии Хмуров.

–Что, он богат? – спрашивали друг друга здесь, как

ив прочих местах мира сего.

–Говорят, очень! – отвечали иные.

–А кто его знает, – говорили другие. – Бесспорно только одно, что он деньги тратит…

–И даже умеет их тратить…

–Ну, на это небольшое еще нужно уменье! – заметил кто-то не без зависти.

–Не говорите, – поправил его другой. – Проживать деньги с шиком тоже не всякому дано.

–Первое условие для проживания денег, – заметил глубокомысленно еще кто-то, – заключается в очень простой вещи.

–А например?

–Надо иметь их.

–Что ты этим хочешь сказать?

242

–Ни более ни менее как то именно, что я и сказал. Если Хмуров проживает деньги, значит, они у него имеются.

–Да, но сколько?

–Это вопрос другой. Не считал.

Все засмеялись не столько даже ответу, сколько интонации, с которой он был дан.

Между тем сам Хмуров примечал, что на него все больше и больше обращается внимание общества и что ему удалось в короткое время стать на первый план. Часто теперь подходили к группе, в которой он стоял,

спросьбой познакомить с ним такие лица, что польщенное тщеславие его еще более раздувалось.

Зато деньги летели с неимоверной быстротой. Если сперва он сдерживался, то теперь словно плотину прорвало – и каждый день ему обходился во сто целковых.

Но он не унывал!

Кругом, в гостинице все раболепствовало, и, повидимому, во всем доме его считали за первого постояльца. Общество располагалось к нему все больше, и все выказывали самую искреннюю радость при встрече

сним. Бронча Сомжицка, которую он уже называл коротко одним именем Брончи, вполне соответствовала именно тому типу шикарной, задорной и вечно оставляющей еще чего-то желать варшавянки, о котором он мечтал. А в конце концов он присматривался к окружающему и уже решал, что, в случае недохвата денег, в Вар-

243

шаве, тем более заняв столь выгодное положение, как он, не пропадешь.

В особенности ухаживал за ним, насколько позволяли и различие положений, и все остальные условия, фактор отеля.

Тип прежнего фактора, когда-то дивно описанный Чужбинским, а потом даже и Всеволодом Крестовским, давно изменился, по крайней мере в крупных центрах Царства Польского, и факторы с пейсами да в лоснящихся лапсердаках встречаются теперь разве только еще в маленьких местечках.

Но самое, так сказать, амплуа сохранилось во всей своей неприкосновенности и при таком выдающемся учреждении, какова издревле славящаяся в Варшаве «Европейская гостиница», состояло даже несколько лиц в этой должности.

Впрочем, в основе своей фактор не что иное, как наш комиссионер, и только гениальная изворотливость, ловкость, умение из всего извлечь пользу и из всякого положения вывернуться могли сделать из еврея-фактора совершенно самостоятельного, безусловно полезного и в высшей степени интересного субъекта.

Каждый день, по нескольку раз, Хмуров встречал то в коридорах отеля, то по преимуществу внизу, в швейцарской, все одно и то же лицо.

То был человек неопределенных лет, скорее старый, нежели молодой, одетый в коричневое пальто с бархатным воротником, в темное нижнее одеяние и всегда сни-

244

мавший с особенною поспешностью свой несколько потертый котелок с головы, едва хоть издали показывался Иван Александрович.

Хмуров им не мог особенно интересоваться да по привычке своей к жизни в гостиницах решил, что это должен быть комиссионер.

Однажды ему понадобилось послать записку. Он позвонил, и на его требование прислать к нему в номер посыльного был откомандирован к его услугам этот самый субъект в темно-коричневом пальто и с котелком

вруках.

–Вы комиссионер? – спросил его Хмуров, удивляясь подобострастию, выразившемуся на его лице.

–Я фактор, ваше превосходительство…

–Почему вы называете меня «вашим превосходительством»? Я совсем не генерал.

–Но бардзо пшепрошем, ежели таперечки такий ясновельможний пан, – заговорил себе в оправдание услужливый фактор.

–Ну, хорошо, – перебил его Хмуров, в сущности против величания ничего не имевший. – А вас как зовут?

–Меня зовут, ваше превосходительство, Леберлех, а по имени Мойше, Мойше Леберлех.

–Вот и прекрасно, Леберлех, – сказал Хмуров, не

всилах удержать улыбки. – Можете вы мне по этому адресу снести записку панне Брониславе Сомжицкой?

245

XXII ФАКТОР ЛЕБЕРЛЕХ

Иван Александрович Хмуров, сообразив, какую огромную пользу ему может оказать фактор Леберлех, с этого же дня, не теряя дорогого времени, принялся за подготовление почвы, как сам он это называл.

Леберлех вернулся с ответом от панны Брониславы Сомжицкой и, стоя у двери, считал нужным улыбаться с видом некоторой игривости и даже шаловливости на своем морщинистом лице.

–Ну, вот тебе, Леберлех, целковый на чай! – сказал Хмуров весело, отдавая ему рублевку и почему-то считая более шикарным говорить фактору «ты».

Еврей схватил деньги и, припав к плечу ясновельможного пана, запечатлел на нем поцелуй.

–Что ты, что ты? – даже опешил Иван Александрович. – Если ты вообще будешь мне служить как следует,

явсегда сумею тебя наградить. Ты давно состоишь комиссионером при здешней гостинице?

247

–А давно, ясний пан, – ответил Леберлех, снова отходя к двери.

–И ты хорошо знаешь Варшаву, то есть все дела, условия жизни и так далее?

Еврей выразил на лице своем некоторую гордость.

–Спросите Леберлеха, – сказал он, – про какого угодно вам гешефту, он все знает.

–Вот как!

–И какой же, пожвольте, пожалуйста, ясний пане, ми могли бы быть фактор, ежели теперички ничего бы не знали!

–А деньги любишь наживать?

–Деньги? – переспросил нараспев Леберлех. – Ясний вельможный пан ражве не любит деньги? А я мыслям же, ясний вельможный пан тоже любит деньги!

–С тою маленькою разницею, что я люблю их давать

исорить, а ты подбирать и прикапливать. Не так ли, Леберлех?

Хмуров прошелся по комнате и вдруг, круто остановившись, заговорил совсем другим тоном:

–Ну вот что, шутки в сторону. Мне не хочется давать наживать и без того богатым ювелирам. Пусть уж лучше ты наживешь. Я хочу сделать подарок, пока безделушку какую-нибудь: брошь хорошенькую, браслет или чтонибудь в этом роде. Можешь мне достать?

Леберлех страшно засуетился. Лицо его от волнения все съежилось, сам он как-то весь изогнулся, а глаза прищурились.

248

–Чи ясний пане позволит, – заговорил он быстро, –

яв одну минуточку слетаю и привезу сюда целый магазин. Через полчаса тут будут на столе перед ясным па-

ном лежать и бронзелетки, и часики, и брошки, и шережки… Все, что только пану будет угодно, и даже можно бриллиантового колье или бриллиантового короны, которого на голову в бал дамы надевают?

–То есть диадему, ты хочешь сказать? – поправил его Хмуров, невольно улыбаясь вдруг появившемуся

вэтом услужливом человеке оживлению.

–Чи диадему, чи корону – увше равно? Я могу для яснего вельможнего пана и диадему, и корону…

–Ну, ладно. Ничего этого мне не нужно, а ты…

–Як же уж не нужно, когда сами сейчас приказывали…

–Не горячись и слушай меня внимательно. Я тебе сразу сказал, что мне нужно. Поезжай и, если можешь, привези мне каких-нибудь безделушек на выбор. Вперед говорю тебе, что ни диадем, ни ожерелий, ни каких-то там корон твоих я покупать не стану. Ну, живо, так как больше часу я ждать тебя не буду. Ступай.

–В минуту, – ответил фактор и из-за двери еще прибавил: – Чрез полчасика будет увше!

–Жарь! – крикнул ему вслед Хмуров, которому от задуманной новой плутни стало вдруг особенно весело.

Он посмотрел на свои богатые, массивные золотые часы, купленные тотчас же по получении денег от Мирковой, и принялся за газеты. В это утреннее время никто

249

из знакомых не мог к нему прийти, и он был спокоен, что ему не помешают. Он рассчитывал, что Леберлех пробегает, по крайней мере, с час. Но добрый, услужливый Мойше сам спешил более его и, весь запыхавшийся, едва переводя дух и от волнения, и от беготни, уже через сорок минут стучался к нему в номер.

–Ну что, принес? – окликнул его из гостиной Хмуров.

–Привез, ясний пане, привез все, что велели. Только пшепрошем, ежели тут…

–Да войди сюда, что ты там бормочешь? Ничего не пойму.

Еврей вошел.

Его сморщенное лицо, на котором каждый опытный глаз давно бы прочитал неусыпные заботы, лишения

аскета и безусловную трезвость, выражало теперь и огромную радость, и все-таки страх или опасения за окончательные результаты начатого гешефта.

–В чем дело? – переспросил его еще раз Хмуров, едва он успел войти.

–Все привез, ясний пане…

–Ну, покажи.

–Там со мной еще одно лицо…

–Кто такой?

–Там приехала одна старая еврейка, что торгует золотом, бриллиантами…

–Так где же она?

250