Ловкачи

В доме замечалось довольство, и стол был накрыт обильно. Рябиновая и столовая водки закусывались икрою, ветчиною и еще какими-то копченьями. Миска с горячими пельменями была уже подана, и разливательною ложкою вооружилась старуха брюнетка.

–Вот так, Саша, займись-ка ты хозяйством, – одобрила ее намерение Марфа Николаевна.

Та что-то проговорила по-французски, видимо желая щегольнуть перед гостем. Но все почему-то расхохотались.

–Ну, уж зажаргонила! – сказала Марфа Николаевна. – Помешана она у меня на парле франсе.

–Что ж тут удивительного? – отозвалась старуха. Но Огрызкову уже налили водки, и обе его соседки,

одна справа, другая слева, тянулись чокнуться с ним. Через минуту он добросовестнейшим образом уписы-

вал наравне со всеми остальными пельмени.

– Перчику бы, вот только что! – сказал он.

Киса ему поперчила пельмени, но слишком усердно,

иснова поднялся хохот. Каждое слово возбуждало здесь, в этом непринужденном обществе, смех. Только старик

июнец вольноопределяющийся перешептывались между собою, что не мешало им поминутно чокаться: старик очищенной, а юнец сперва рябиновкой, а потом даже уж портвейном.

Портниха не ела.

101

Она жеманилась и уверяла, что луку не переносит. Это возмущало Марфу Николаевну, и она не без раздражения несколько раз повторила:

–Пельмени без луку не делаются, я, по крайней мере, еще никогда не видала.

Из гостиной пришли смотреть, как уписывает Огрызков.

–Присоединитесь, – еще раз предложила им Марфа Николаевна.

И полковник и Савелов молча поклонились, но не сели.

За пельменями последовали рябчики, и вскоре все встали из-за стола. Старик и вольноопределяющийся совсем куда-то исчезли; остальное же общество собралось в гостиной. Появились на столе фрукты, потом черный кофе и две бутылки: одна с коньяком, другая с бенедиктином.

Старая брюнетка хватила рюмку и ушла в зал. Через минуту оттуда раздались звуки вальса из «Мартина-ру- докопа».

Мотив, заигранный, но все же прекрасный, еще нравился. Компания воодушевлялась. Некоторые пошли туда.

Одна портниха держала себя глупо и все время жестикулировала перед лицом своими чрезвычайно грязными руками. Она всем надоела и только одна во всем обществе этого не замечала.

102

Киса жмурилась, посасывала виноград и все больше завлекала Огрызкова. Он потянулся чокнуться с Марфою Николаевною и многозначительно проговорил:

–Благодарю вас.

–За что?

–Да уж дайте ручку поцеловать. Неужели так и не догадываетесь за что?

Она взглянула на смеющуюся Кису и также многозначительно ответила ему в тон:

–Да, вот что, понимаю!

Савелов льнул больше к той, которую прозвали Ромашкой. Она была веселее всех остальных и вскоре предложила ему протанцевать тур вальса.

Полковник хлопал глазами и хлопал рюмку за рюмкой действительно доброго коньяку.

Киса тоже захотела танцевать, но не верила, чтобы толстый Огрызков мог сделать хоть один тур. Он принял вызов, и оказалось, что танцевал прекрасно. Все были поражены и стали его мучить. Становилось жарко. Надо было отдохнуть. Марфа Николаевна запела, и все смолкло. Мощный, богатый, грудной голос звучал сильно и страстно. Ее слушали с наслаждением, и здесь, в кругу знакомых, у себя дома, она пела еще лучше, непринужденнее, нежели там, у себя в хору.

Но вдруг она вспомнила о времени. Было пора одеваться. Все стали ее умолять не ехать, спеть еще.

–Что вы, что вы? – воспротивилась она. – Этого

ясделать не могу. Служба прежде всего.

103

Оглянулись. Кисы уже не было. Оказалось, что она ушла тоже переодеваться, так как от хористок требовалось появление на месте не позже десяти часов.

Оставались портниха да старая брюнетка – таперша. Ромашка ушла вслед за Марфою Николаевною, так как состояла при ней чем-то вроде адъютанта.

Сразу стало скучно, и компания, поговорив немного, разъехалась.

Огрызкову хотелось потащить своих приятелей к Омону, но те не согласились, в особенности по нежеланию Савелова.

В самом деле, Степан Федорович был озабочен и если на время поразвлекся новинкой в этой странной обстановке, то, едва прекратилось общее веселье, вернулся снова к своим думам о Зинаиде Николаевне Мирковой и победившем ее сердце Хмурове.

Он уехал с полковником к себе домой и приказал подать крепкого чаю. Он сознавал, что пил в этот день слишком много: голова отяжелела, но хотелось поговорить по душе, и лучшего собеседника или, по крайней мере, слушателя ему нельзя было найти.

Полковник питал к Степану Федоровичу Савелову чувство самой прочной дружбы, основанной на незыблемом закале военного товарищества, то есть товарищества самого прочного, по правде говоря.

Характер Савелова отчасти отражался и в обстановке его квартиры. Все в ней было прилично, чисто до безукоризненности, и каждый предмет высматривал столь

104

же прочным, как и он сам. Тут были все кругом вещи солидные, массивные и притом ценные. Не было излишних безделушек, и по первому взгляду легко было бы заметить отсутствие женщины в этой квартире.

Когда отданное слуге приказание было исполнено, друзья удобно развалились каждый в угол огромного дивана и, попивая дорогой ароматичный чай, завели беседу.

–Меня более всего возмущает, – говорил Савелов, – что люди честные и порядочные, каковым, несомненно, надо считать Огрызкова, так легко относятся

ксвоим знакомствам. Мало того, они сами даже будут знать за человеком всякие мерзости и все-таки будут продолжать дружить с ним на милом основании, что не пойман, стало быть, и не вор.

–Очень просто, – ответил полковник, отхлебнув большой глоток из своего стакана.

–Неопровержимо доказать, что красавец этот Хмуров не что иное, как шарлатан, я, правда, еще не могу, – сказал Савелов, – но я это чувствую самым непоколебимым образом.

–Чего говорить, бродяга! – согласился полковник. Помолчав немного, он спросил:

–Почему только этот человек тебя особенно беспокоит?

–Как почему?! Ты меня, брат, удивляешь! Разве тебе не ясно, куда он метит с Мирковой?

–Ну, а тебе-то что?

105

Хладнокровие полковника, давно известное Савелову и даже нравившееся ему, на этот раз почему-то его раздражало. Он спросил:

–Имеешь ты представление о том, что такое Зинаида Николаевна Миркова?

–От тебя же много слышал, – ответил по-прежнему спокойно полковник.

–Хорошо-с. Теперь скажи мне, что, по-твоему, может произойти, если в доверие к такой женщине вкрадется негодяй?

Полковник молчал и глубокомысленно курил папиросу.

–Такой гусь, – продолжал Степан Федорович, – не задумается обобрать ее и испортить ей всю жизнь, тогда как она могла бы и другим дать счастье.

Полковник взглянул на приятеля, улыбнулся

исказал:

–Например, тебе.

–Какие ты глупости говоришь! – воскликнул Савелов. – Почему это непременно со мною, а не с другим? Мало ли порядочных людей, и уж, во всяком случае, более достойных счастья, нежели такой авантюрист?

– Согласен. Но напрасно ты только со мною в жмурки играешь. Если я тебе и не особенно помогу, то уж ни в каком случае не помешаю. Говори-ка прямо все начистоту.

– Ну так слушай же, – с какою-то особою решимостью последовал его совету Степан Федорович. – Да,

106

яне считаю нужным от тебя скрыть, что на Миркову

ядавно смотрю как на олицетворение именно той женщины, которую бы я желал сделать моею женою.

–Дело хорошее!

–Да. Но совсем не потому только, что она так богата. Нет, конечно, состояние ее счастью не должно вредить…

–Не должно! – подтвердил весьма серьезно полковник.

–Но не оно играет в моем выборе первостепенную роль. Я давно присматривался к Зинаиде Николаевне, давно она мне нравилась, и, переселясь во флигель ее дома, я, так сказать, не терял ее из-под самого бдительного надзора. Я могу поручиться за эти два года, что ни единой мало-мальски подозрительной интрижки у нее не было и что она, за все время своего вдовства, вела себя безукоризненно.

–Большая редкость по нынешним временам.

–Тем более заметь, – продолжал Савелов, – что она вполне свободна и во всех отношениях совершенно независима!..

–Делает ей честь.

–Ну да, конечно, а мне делало удовольствие. Я последнее время уже чаще стал с нею видеться и даже пробовал изредка намекать, все шло прекрасно, как вдруг в один месяц, даже менее того, все изменилось. Она встретила этого Хмурова и совершенно потеряла голову.

107

X СТРАХОВАНИЕ

Полковник действительно имел возможность навести некоторые справки о Хмурове, так что обещанье его ободрило Савелова, который в глубине души был убежден, что получатся несомненные данные против этого авантюриста.

Но пока шло дело, Пузырев и Хмуров, заключив между собою условие на вере, со своей стороны, тоже не зевали.

Илья Максимович на другой же день своих окончательных переговоров с Иваном Александровичем направился на Большую Лубянку, в страховое общество «Урбэн», где подал заявление о своем желании застраховаться на случай смерти.

Его любезно приняли и тотчас же было приступили к исчислению условий.

Господин среднего роста, брюнет, полный, но красивый, говоривший с чуть приметным немецким акцентом, занялся им специально и, не желая упускать от прибы-

109

лей общества выгодного, по-видимому, клиента, стал ему излагать все преимущества для страхующихся во французской компании «Урбэн». Но в то же время, действуя умно и осторожно, он счел нужным спросить:

–Цель вашего страхования? У вас, вероятно, есть семья, дети?

–Никого решительно. Я, что по-русски называется, бобыль.

–Бобыль? Вот как, – повторил вслед за ним оберинспектор Шельцер. – Ах, скажите пожальста! Но у вас есть особенно близкое лицо, которому вы пожелаете завещать капитальную сумму вашего страхования?

–У меня есть друг.

–Друг? Вот что!

Господин Шельцер смотрел на нового клиента своего общества не без некоторого удивления и по деликатности искал наиболее мягкую форму, чтобы разузнать от него еще кое-что.

Но Илья Максимович Пузырев и сам-то, вероятно, изучил дело страхования жизни не хуже его, не желая как-либо попасть впросак. Он догадался, что именно должно было интересовать представителя крупной французской компании, и сказал ему:

– Цель моя, быть может, вас несколько удивит, господин инспектор, но я считаю своим долгом ее не скрывать от того страхового общества, с которым покончу дело. Я все вам расскажу, когда мы с вами согласимся насчет условий. Прошу мне только их сообщить.

110