Капитализм незнакомый идеал

жесткости, особенно в Колумбийском университете. Стоит также отметить обращение доктора Менга, президента Колледжа Хантера. Заявив, что нарушение прав окружающих «недопустимо» в научном сообществе и что каждый студент или преподаватель, виновный в этом, заслуживает «моментального отлучения от университета», он сказал: «Вчерашняя башня из слоновой кости сегодня стала лисьей норой. Ленивые теоретики оказались очень занятыми организацией пикетов, демонстраций, митингов и забастовок того или иного рода».

Но несмотря на то, что студенческие волнения не вызвали большой симпатии в обществе, наиболее угрожающим в этой ситуации можно считать то, что против них не возникло никакой идеологической оппозиции, что идеи бунтовщиков не вызвали никакого ответа и отпора, что та критика, которой они подверглись, была, за редким исключением, невразумительно-поверхностной.

Отчасти этот бунт достиг целей, поставленных его лидерами: он показал, что они зашли немного дальше, чем нужно, слишком рано показали зубы и тем самым отвратили от себя многих потенциальных сторонников, даже из числа «либералов», но при этом дорога впереди свободна, и на ней не наблюдается никаких интеллектуальных баррикад.

Битва еще не окончена. Те же активисты, которые объявляли о своей исключительной приверженности конкретному моменту, неоднократно говорили и о долгосрочных целях студенческого восстания. Остатки «Движения за свободу слова» в Беркли переформировались в «Союз свободного студенчества», который издает какой-то воинственный шум, готовясь к очередному наступлению. Как бы ни были абсурдны их идеи, они направляют свои удары на наиболее важные философско-политические аспекты нашего времени. Это нельзя игнорировать или пытаться решить путем компромисса. Когда в дело вступает насилие, компромисс оказывается красной тряпкой для быка. Когда атакован разум, здравого смысла недостаточно.

Ни отдельный человек, ни народ в целом не могут существовать без какой-либо философии. У человека имеется свобода воли, он может мыслить, а может и не мыслить; если он выбирает последнее, он соглашается на все, что ему предлагают. Свободная

воля народа — это его мыслители; остальная часть общества принимает то, что они предлагают; они устанавливают условия, ценности, направление движения и его цель.

В отсутствие интеллектуальной оппозиции идеи бунтовщиков постепенно будут абсорбированы культурой. Сегодняшние нелепости, против которых никто не возражает, превратятся в общепринятые лозунги завтра. Они будут приниматься постепенно, по частям, по прецеденту, по общему смыслу, по недопониманию, по умолчанию, благодаря постоянному давлению с одной стороны и постоянным уступкам с другой — пока не придет день, когда они будут провозглашены официальной идеологией государства. Студенческие активисты — не более чем наемники, которым было дано задание установить идеологические «буйки», отмечающие путь для полномасштабного наступления тоталитарноколлективистских сил на останки американского капитализма; частью этого задания было установление идеологического контроля над американскими университетами.

Если коллективисты победят, самая страшная историческая ирония будет заключаться в следующем: то, что казалось громкой, отчаянной, воинствующей уверенностью, на самом деле окажется истерическим блефом. Подъем коллективизма — это не марш победителей, а слепое нашествие неудачников. Коллективизм уже проиграл сражение за человеческий разум; его сторонникам это известно; их последний шанс в том, что никто больше об этом пока не знает. Если его сторонники хотят воспользоваться плодами десятилетий философской коррупции, тем лабиринтом философских крысиных нор, которые они так долго выцарапывали, выгрызали и выскребали, они должны решиться на это сейчас или никогда.

Как культурно-интеллектуальная сила коллективизм окончил свое существование в период Второй мировой войны. Мы все еще продолжаем катиться в том же направлении, но лишь по закону инерции и благодаря импульсу разрушения. То социальное движение, которое было запущено громоздкими диалектическими сооружениями Гегеля и Маркса и закончилось толпой морально нечистоплотных юнцов, топающих ногами и вопящих: «Хочу это сейчас!», пришло к концу.

По всему миру, захватывая одну беспомощную нацию за другой, коллективизм неуклонно терял два элемента, которые составляют ключ к будущему: разум человечества и его молодежь. В доказательство первого посмотрите на утечку мозгов из Великобритании. В доказательство второго подумайте о том факте, что

вподавляющем большинстве американских университетов политические взгляды сотрудников куда более «либеральны», чем взгляды студентов. (То же самое верно и в отношении молодежи страны в целом — по сравнению с более старшим поколением

ввозрасте от 35 до 50 лет, которое выросло во времена «Нового курса» и в руках которого в настоящий момент находится руководство страной.) Это один из тех фактов, на которое студенческие активисты предпочли закрыть глаза.

Яне хочу сказать, что антиколлективисты представляют среди студентов колледжей количественное большинство. В любой группе, любом обществе, в любое время большинство всегда составляют пассивные сторонники статус-кво. Но не пассивное большинство определяет путь нации. А кто же? Все, кому есть до этого дело, если только у них хватает интеллектуального оружия для победы на идейном поле битвы, которое принадлежит именно им, тем, кому есть дело. Те, кому нет, — не более чем социальный балласт.

То, что «не-либералы» среди студентов колледжей (и среди молодежи мира) могут в настоящее время считаться лишь «антиколлективистами», — это опасная тенденция и важная проблема

всовременной ситуации. Это молодежь, которая не готова сдаться, которая хочет сражаться против трясины зла, но понятия не имеет о том, что такое добро. Они отказываются от тошнотворных, избитых лозунгов коллективизма (вместе со всеми его культурными проявлениями, включая культ разочарования и развращенности, всем известные танцы, песни и прочие сценические действия, неизменно сопровождающиеся дерганьем и стонами, поклонение антигероям, поиск вдохновения во вскрытом мозге психического больного и руководства к действию — в поступках бессловесного дикаря). Но они до сих пор не нашли своего направления, своей устойчивой философии, своих разумных ценностей, своих долгосрочных перспектив. Если они этого не сде-

лают, их непоследовательное стремление к лучшему будущему не сможет противостоять последнему удару коллективистов.

В исторической перспективе наша страна сейчас представляет собой интеллектуальную пустыню, и будущее будут определять те, кто рискнет вырваться за рамки статус-кво. Направление нашего движения будет зависеть от того, окажутся ли эти смельчаки борцами за новое Возрождение или падальщиками, роющимися в останках вчерашних битв. Борцов за возрождение пока не видно, а падальщики уже тут как тут.

Именно поэтому, но в гораздо более глубоком смысле, чем способны осознать юные зомби из университетских кампусов, «Сейчас, сейчас, сейчас!» — это последний лозунг и клич бородатых оборванцев, которые когда-то были армией, поднятой на битву обещанием построения научно спланированного общества.

Пресса дала две наиболее точные характеристики студенческого бунта: «политический экзистенциализм» и «кастровское движение». И та и другая подразумевают интеллектуальное банкротство: первая свидетельствует об отказе от рационального мышления, а вторая — о состоянии истерической паники, которая полагается на кулаки как на единственное средство.

Готовясь к публикации своего исследования (22 марта 1965 года), Newsweek провел несколько опросов среди студентов различных колледжей, один из которых был посвящен тому, кого они считают своими героями. Редакторы Newsweek информировали меня о том, что мое имя оказалось среди результатов этого опроса, и послали ко мне журналиста для интервью, посвященного тому, что я думаю о состоянии современных университетов. По причинам, лучше известным им самим, они решили не публиковать из этого интервью ничего. Я же (только кратко) говорила о том же самом, о чем говорю в этой статье, за исключением тех заключительных замечаний, которые вы прочтете ниже и которые я хотела бы адресовать тем студентам, которые избрали меня своей героиней.

Молодежь постоянно спрашивает, что они могут сделать для борьбы с сегодняшними разрушительными тенденциями; они стремятся к какому-то действию и теряют свои надежды в темных тупиках, особенно раз в четыре года, во время выборов. Тем, кто

не понимает, что это битва идеологическая, лучше вообще не лезть

вэто дело, потому что у них нет никаких шансов. Те же, кто это понимает, должны осознать, что студенческие волнения дали им шанс приобрести необходимые навыки для будущей мировой битвы, в которую они вступят, покинув университетские стены; и не только научиться чему-то, но и выиграть первые раунды этого более масштабного сражения.

Если молодые люди ищут для себя важного дела, они имеют возможность бороться с бунтовщиками, бороться идеологически, на морально-интеллектуальном фронте, путем раскрытия сути требований бунтовщиков. Прежде всего эта битва состоит в том, чтобы дать стране идеологические ответы — это то самое поле, с которого старшие поколения дезертировали под огнем противника.

Нельзя победить идеи ничем, кроме лучших идей. Битва заключается не в том, чтобы противостоять, а в том, чтобы разоблачать; не в поношении чужих идей, а в их развенчании; не

вуклонении, а в смелом провозглашении полновесной, устойчивой и радикальной альтернативы.

Это не означает, что разумная часть студенчества должна вступать в дискуссии с бунтовщиками или пытаться обратить их в свою веру: невозможно переспорить самоуверенных иррационалов. Смысл идеологической битвы в том, чтобы просветить огромное, беспомощное, запутавшееся большинство университетского сообщества — и страны в целом — или, точнее говоря, умы тех представителей большинства, которые все-таки хотят найти ответы, или тех, кто, не слыша ничего, кроме коллективистских софизмов на протяжении многих лет, с отвращением замкнулся

всебе и сложил оружие.

Первая из целей подобной битвы — это отобрать у кучки битников титул «голоса американской молодежи», которым с такой готовностью наделяет их пресса. Первый шаг — это добиться того, чтобы быть услышанными и на территории университетов, и за их пределами. Есть много цивилизованных путей для этого: митинги протеста, общественные петиции, речи, агитационные материалы, письма в прессу. Это гораздо более важное дело, чем пикетирование штаб-квартиры ООН.

Но чтобы быть услышанными, нужно иметь что сказать. А для этого нужно полностью представлять себе существующее положение вещей вплоть до самых фундаментальных философских начал. Нельзя победить ядерную бомбу пугачом. А лидеры, стоящие за студенческим движением, — настоящие специалисты по ведению «ядерной» идеологической войны.

Но они представляют опасность лишь для тех, кто смотрит на проблемы поверхностно и надеется одолеть идеи с помощью веры, чувств и сбора средств. Вы сами удивитесь, насколько поспешно идеологи коллективизма отступают, столкнувшись с уверенным, интеллектуальным противодействием. Их дело основывается на обращении к человеческой неуверенности, невежеству, нечестности, трусости, разочарованию. Встаньте на те позиции, куда они боятся сунуться: обращайтесь к человеческому разуму.

Коллективизм потерял два вида необходимого оружия, с помощью которого ему удалось подняться к вершинам мировой власти и которое сделало возможными все его победы: интеллектуальность и идеализм, или, иными словами, разум и мораль. Он потерял их именно на вершине успеха, поскольку его претензии на обладание ими оказались ложью: подлинная реальность социал-коммунофашистских государств показала всем жестокую иррациональность коллективистской системы и антигуманность альтруизма как морального кодекса.

Тем не менее именно разум и мораль остаются единственным оружием, которое определяет ход истории. Коллективисты его потеряли, потому что у них нет права им владеть. Поднимите его — у вас такое право есть.

Июль–сентябрь, 1965 г.

кажутся ему непреодолимыми и чуждыми, так что он испытывает отчуждение от себя самого.

За много веков до этого средневековые богословы с беспокойством говорили об отчуждении человека от Господа — о слишком сильном увлечении чувственным миром, из-за которого человек теряет самого себя и отдаляется от праведного духовного состояния.

Современный мир познакомил с концепцией отчуждения (вне ее психиатрического значения) философ Гегель. Он утверждал, что история человечества — это история человеческого самоотчуждения: человек не видит собственной истинной сущности, он теряется в «мертвом мире» социальных структур и собственности, который сам же и создал, он становится отчужден от вселенского бытия, частью которого является, — а человеческий прогресс заключается в движении к целому, по мере того как он преодолевает границы личного восприятия.

Термин «отчуждение» был подхвачен Карлом Марксом, который использовал его в более узком, не столь космическом смысле. Он применял его преимущественно к рабочему классу. Отчуждение рабочего, утверждал он, неизбежно при развитии разделения труда, специализации, обмена и частной собственности. Рабочий должен продавать свои услуги, таким образом, он начинает видеть себя как «предмет торговли», он становится отчужден от продукта собственного труда, и его работа больше не является отражением его способностей, его внутреннего «я». Рабочий, будучи живым, подчиняется тому, что «мертво» (то есть капиталу и механизмам). Вследствие этого, говорит Маркс, возникает духовное обеднение и неполноценность: рабочий отчуждается от себя самого, от природы и других людей; он отныне существует лишь как одушевленный предмет, а не как человеческая личность.

Со времен Маркса идея отчуждения все чаще и чаще использовалась психологами, социологами и философами, вбирая в себя большое разнообразие сфер применения и значений. Но начиная от Гегеля и Маркса и далее, можно заметить некое общее нежелание тех, кто пользуется этим термином, дать ему точное определение; кажется, что мы должны ощущать его смысл, а не понимать концептуально. В двухтомном сборнике сочинений под названием «Отчуждение» (Alienation) редактор, Джеральд Сайкс, особенно по-

рицает тех, кто слишком рьяно стремится к определению термина: желание поскорее дать определение, заявляет он, свидетельствует о том, что этот желающий страдает «острой формой отчуждения».

Некоторые авторы — преимущественно фрейдистской или юнгианской ориентации — утверждают, что сложность современного индустриального общества вынуждает человека быть «сверхцивилизованным», терять связь с глубинными истоками своей сущности, становиться чуждым своей «инстинктивной природе». Другие — преимущественно последователи экзистенциализма

идзен-буддизма — жалуются на то, что наше технологическое общество заставляет человека вести слишком интеллектуальную жизнь, подчиняться абстракциям и таким образом отчуждает его от настоящего мира, который в своей «цельности» может постигаться лишь через эмоции. Есть и третье направление — это преимущественно представители воинствующей посредственности, — которое обращает особое внимание на отчуждение творческой личности; его последователи утверждают, что с окончанием эпохи меценатов, когда художник вынужден полагаться лишь на самого себя, чтобы выжить в условиях рынка, которым управляют «обыватели», — он обречен на поражение в битве за сохранение собственной духовной целостности и не в состоянии справиться с материальными искушениями.

Большинство этих авторов заявляют, что проблема отчуждения — и поиска человеком своей сущности — не нова, а представляла собой источник тревоги для людей всех эпох и культур. Однако они настаивают на том, что сегодня в западном мире —

ипрежде всего в Америке — эта проблема достигла самой крайней степени остроты. Она превратилась в кризис.

Что же обусловило этот кризис? Что отчуждает человека и лишает его человеческой сущности? Большинство тех, кто пишет об отчуждении, не дает конкретного ответа на этот вопрос, однако из их бесконечных уничижительных сентенций о «бесчеловечных проявлениях индустриализма», «разрушающей душу коммерциализации», «сухой рациональности технократической культуры», «вульгарном западном рационализме» и так далее нетрудно сделать вывод о том, кого они считают преступником, на кого они возлагают главную ответственность. Это капитализм.

В этом нет ничего удивительного. С момента своего зарождения капитализм сделался козлом отпущения для едва ли ни каждого подлинного или мнимого греха человечества. Как отмечает выдающийся экономист Людвиг фон Мизес:

«Самая непопулярная вещь сегодня — это свободная рыночная экономика, то есть капитализм. Все, что сегодняшнему обществу кажется неудовлетворительным, приписывается его влиянию. Атеисты обвиняют капитализм в сохранении христианства. В то же время в папских энцикликах капитализм представляется источником распространения безверия и грехов современного общества, а протестантские церкви и секты так же свирепо обрушиваются на капиталистический культ наживы. Пацифисты считают все войны следствием капиталистического империализма. При этом непоколебимые немецкие и итальянские милитаристы приписывают капитализму «буржуазный» пацифизм, противный человеческой натуре и объективным законам исторического развития. Проповедники возлагают на капитализм ответственность за распад семей и поощрение разврата. А «прогрессивные» деятели считают, что благодаря капитализму сохраняются якобы устаревшие правила и запреты в сексуальной сфере. Практически все уверены, что бедность — результат капитализма. С другой стороны, многие с осуждением говорят о том, что капитализм, потворствуя желаниям тех людей, кто жаждет большего комфорта и лучшей жизни, пропагандирует грубый материализм. Все эти противоречивые обвинения в адрес капитализма выглядят полностью взаимоисключающими. Однако факт остается фактом: сегодня мало найдется таких, кто не предъявляет капитализму никаких претензий»1.

Бесспорно, сегодня очень многие страдают от постоянного чувства внутренней опустошенности, духовного обнищания и потери индивидуальности. Бесспорно, что многие испытывают отчуждение — от чего-нибудь — даже если они сами не могут сказать, от чего именно, — от самих себя, от других людей или от космоса. И очень важно, что в этом можно обвинить капитализм. Не потому, что это обвинение справедливо, а потому, что, анализируя доводы в пользу этого обвинения, можно очень многое узнать о природе и сути ощущения отчуждения и потери индивидуальности человеком, и одновременно о психологических мотивах, которые лежат в основе ненависти к капиталистическому строю.

1Ludwig von Mises, Socialism, New Haven, Connecticut: Yale Univercity Press, 1951, p. 527.