Капитализм незнакомый идеал

Мы требуем значительного расширения программ по уходу за пожилыми людьми.

Мы требуем... максимально возможного учета интересов мелких предпринимателей при закупках для центральных, земельных и муниципальных властей. Чтобы дать возможность каждому способному и трудолюбивому [гражданину] получить высшее образование и добиться руководящей должности, правительство должно всесторонне расширить нашу систему государственного образования... Мы требуем, чтобы талантливые дети из бедных семей могли получать образование за государственный счет. <...>

Правительство должно усовершенствовать систему здравоохранения, взять под защиту матерей и детей, запретить детский труд...

максимально поддерживать все организации, нацеленные на физическое развитие молодежи. [Мы] боремся с меркантильным духом внутри и снаружи и убеждены в том, что успешное возрождение нашего народа возможно только изнутри и только на основе принципа:

общее благо прежде личного блага»1.

Есть, правда, одно отличие того фашизма, к которому мы движемся, от того, который разрушил Европу: наш фашизм — не воинствующий. Это не организованное движение крикливых демагогов, кровавых головорезов, третьесортных интеллектуалов и малолетних преступников. У нас он — усталый, изношенный, циничный и напоминает не бушующую стихию, а скорее тихое истощение тела в летаргическом сне, гибель от внутреннего разложения.

Было ли это неизбежно? Нет, не было. Можно ли еще это предотвратить? Да, можно.

Если вы сомневаетесь в том, что философия способна задавать направления и формировать судьбы человеческих сообществ, посмотрите на нашу смешанную экономику, буквальное воплощение прагматизма, прямое порождение этой доктрины и тех, кто вырос под ее влиянием. Прагматизм утверждает, что нет объективной реальности и вечной истины, абсолютных принципов, осмысленных абстракций и устойчивых концепций. Все можно произвольно менять, объективность состоит из коллективной субъективности, истина — то, что люди хотят считать истиной; и то, что мы

1Der Nalionalsozialismus Dokumenle 1933–1945 // Ed. by Walther Hofer. Frankfurt am Main: Fischer Bucherei, 1957. P. 29–31.

хотим видеть в реальности, реально существует, если только консенсус так решит.

Хотите избежать окончательной катастрофы? Распознайте и отвергните именно этот тип мышления, каждую из его посылок в отдельности и все их вместе. Тогда вы осознаете связь философии с политикой и с вашей повседневной жизнью. Тогда вы поймете и заучите, что ни одно общество не может быть лучше своих философских истоков. И тогда, перефразируя Джона Голта, вы будете готовы не вернуться к капитализму, а открыть его.

1965 г.

21

Крах консенсуса

Айн Рэнд

Два года назад, 18 апреля 1965 года, я выступала на форуме с докладом, которому дала такое название: «Новый фашизм: управление на основе консенсуса». Я говорила тогда: «Ключом к сути, основанию, мотиву и подлинному значению доктрины “консенсусного правления” является культ компромисса. Компромисс — это изначальное условие, необходимость, основание для смешанной экономики. Доктрина “консенсуса” — это попытка перевести в термины идеологической — или антиидеологической — системы нелицеприятные факты смешанной экономики и придать им подобие оправдания». Нелицеприятные факты смешанной экономики — это правление группировок, то есть борьба за власть между различными партиями влияния, борьба, в которой отсутствуют какие-либо моральные или политические принципы, программа, направление, смысл или масштабная цель; группировок, которые объединяет лишь твердое убеждение в праве сильного на власть и которые в конечном итоге создают фашистское государство.

В сентябре 1965 года в The Objectivist Newsletter я писала:

«Вопреки фанатичной уверенности своих защитников компромисс не удовлетворяет, а, наоборот, приводит к отсутствию удовлетворения всех; он ведет не к всеобщему удовольствию, а к всеобщему разочарованию; те, кто пытаются быть всем для всех, на деле оказываются ничем ни для кого».

Просто удивительно наблюдать, как быстро этот принцип стал эффективным — в эру отказа от принципов.

Где нынче консенсус президента Джонсона? И где, в политическом смысле, сам президент Джонсон? Падение — всего за два года, во времена кажущегося благополучия, не испытывая влияния какого-либо национального бедствия — падение с высот популярности до состояния должника своей собственной партии на выборах 1966 года должно заставить остановиться и призадуматься любого, кого волнует современная политика.

Если бы вообще существовал какой-то способ заставить компромисс работать, то президент Джонсон — как раз тот человек, который смог бы это сделать. Он был специалистом по манипулированию группами влияния — в той игре, которая заключается в раздаче обещаний и заведении друзей, и последующем сохранении вторых, но не выполнении первых. Его мастерство манипулятора было одной из характеристик, которые ответственные за его общественный имидж преподносили нам как достижение на пике его популярности. Если уж он не мог с этим справиться, то любому другому это было тем более не под силу.

История Джонсона должна была подтолкнуть людей к тому, чтобы проверить в первую очередь именно практический эффект компромисса. И я уверена, что очень многие действительно захотели этого. Многие, но только не республиканцы — по крайней мере не все. Не те, кто сейчас продвигает вперед, туда, где потерпел поражение настоящий профессионал, неуверенных, мягких личностей вроде Ромни.

И с чем же остались поборники компромисса после того, как система консенсуса рухнула? Ни с чем, кроме очевидного для всех зрелища моральной и интеллектуальной несостоятельности смешанной экономики, бессистемного развала ее обнажившегося механизма и скрежетом ее шестеренок среди мертвой тишины, воцарившейся в нашем обществе, — звуком непродуманных, возникших под влиянием момента требований групп влияния, которые уже даже не пытаются прикрываться какими-либо политическими идеалами или моральными оправданиями.

Доктрина консенсуса оказалась маскировкой, пусть сомнительной и полупрозрачной, но все-таки маскировкой, назначением которой было придать видимость теоретического статуса практике обычной грызни за власть. Сегодня даже эта полупрозрачная

маскировка отброшена, и антиидеология действует в открытую, беззастенчивее, чем когда-либо.

Политическая идеология — это свод принципов, направленных на установление и поддержание определенной социальной системы; это программа долговременных действий, где принципы служат объединению и взаимодействию отдельных шагов в общем направлении. Только с помощью принципов люди могут строить планы на будущее и соответствующим образом выбирать нужные действия.

Антиидеология состоит из попыток свести человеческий разум к уровню сиюминутных потребностей, без обращения к прошлому или будущему, без контекста и памяти — в первую очередь без памяти, для того, чтобы невозможно было выявить противоречия, а во всех ошибках и катастрофах обвинить их же жертв.

В антиидеологической практике принципы существуют в неявном виде и служат опорой для подавления противника, но никогда не признаются открыто и изменяются как угодно под воздействием требований момента. Угодно кому? Правящей группировке. Таким образом, человеческие моральные критерии становятся не «моим пониманием добра — или правды — или справедливости», а «моей группировки, правой или неправой».

Возьмем, к примеру, войну во Вьетнаме. Здесь неправильно все (но не по тем причинам, о которых громче всего кричали), начиная с самого обозначения понятия. «Холодная война» — это термин, сам себе противоречащий. Для американских солдат, погибающих на поле битвы, она не слишком «холодна», точно так же, как и для их семей и для каждого из нас.

«Холодная война» — типично гегелианский термин. Он зиждется на предпосылке о том, что А — это не-А, что вещи не есть то, чем они являются, пока мы не придумаем им названия; или же с практической точки зрения вещи есть то, чем называют их наши лидеры, а если они не называют их никак, значит, мы не можем узнать, чем эти вещи являются. Такая эпистемология не слишком хорошо работает даже в отношении невежественных толп русских крестьян. То, что она применяется к американским гражданам, — это, вероятно, наиболее позорный симптом нашего культурного распада.

Если человек погибает от рук солдат противника в ходе военных действий, это война, самая настоящая, и ничего более — какую бы температуру мы этому явлению ни приписывали.

Но подумайте, какие преимущества гегелианская терминология дает лидерам смешанной экономики. Когда страна находится в состоянии войны, она должна использовать все свои ресурсы для того, чтобы сражаться и победить как можно скорее. Она не может в одно и то же время сражаться и не сражаться. Она не может посылать своих солдат на смерть в качестве пушечного мяса, не позволяя им победить. Когда страна находится в состоянии войны, ее лидеры не могут болтать о «культурном обмене»

ио «построении мостов» с противником, как делают наши лидеры, — торговых мостов для укрепления экономики противника

ипредоставления ей возможности производить самолеты и пушки, которые уничтожают наших солдат.

Страна в состоянии войны часто старается дискредитировать противника, распространяя истории о его жестокости — практика, к которой свободная, цивилизованная страна не может и не должна прибегать. Цивилизованная страна со свободной прессой может позволить фактам говорить самим за себя. Но каково морально-интеллектуальное состояние государства, которое распространяет слухи и истории о жестокости о самой себе и игнорирует или замалчивает доказанные факты, свидетельствующие о жестокостях врага? Каково морально-интеллектуальное состояние государства, которое позволяет своим гражданам устраивать парады с вражескими — вьетконговскими — флагами? Или собирать деньги для противника в университетских кампусах? Почему такое возможно? Потому что мы утверждаем, что мы не находимся в состоянии войны — а лишь холодной войны.

Ввоенное время мораль страны имеет первостепенное значение. Во время Второй мировой войны британский Лорд Гав-Гав вполне обоснованно считался предателем — за то, что преступным образом пытался разрушить мораль британских солдат, распространяя по радио жуткие истории о непобедимости нацистской Германии. Сегодня, во время холодной войны, работу Лорда Гав-Гава исполняют наши собственные общественные деятели. Тошнотворные страшные истории об «эскалации», о нашем

страхе войны были бы поводом для стыда, если бы им предавались лидеры какого-нибудь Монако или Люксембурга. Но когда этим занимаются лидеры самой могущественной державы мира, «стыд» — неподходящее слово для их характеристики.

Если государство понимает, что оно не может вступить в войну с другим государством, оно не вступает с ним в войну. Если государство действительно слабо, оно не кидается в бой с криком: «Пожалуйста, не воспринимайте меня всерьез, я не буду заходить слишком далеко!» Оно не оповещает всех о своем страхе в качестве доказательства своего стремления к миру.

Лишь в одном смысле этот отвратительный феномен может быть классифицирован как не-война: Соединенные Штаты ничего от этого не выигрывают. Войны — это второе из самых больших зол, которые могут случиться с человеческим обществом. (Первое — это диктатура, порабощение государством своих же собственных граждан, что и является причиной для войн.) Когда нация вступает в войну, это делается ради чего-то, у нее есть за что сражаться, а единственная действительно оправданная причина для войны — это самооборона. Если хотите увидеть самое последнее, экстремальное проявление альтруизма

вмеждународном масштабе, посмотрите на войну во Вьетнаме — войну, в которой американские солдаты гибнут вообще без всякой причины.

Именно в этом — самое страшное зло вьетнамской войны,

втом, что она не служит никаким американским национальным интересам, что это чистый пример слепой, бессмысленной, альтруистической, жертвенной бойни.

Никому из нас не известно, зачем мы вступили в войну, как мы оказались замешаны в этом и что может нас теперь спасти. Как бы ни пытались наши общественные деятели объяснить нам ситуацию, они лишь еще больше запутывают дело. Они одновременно утверждают, что мы сражаемся за интересы Соединенных Штатов и что у Соединенных Штатов нет никаких «личных» интересов

вэтой войне. Они говорят нам, что коммунизм — это наш враг, и при этом они атакуют, осуждают любых антикоммунистов

вэтой стране. Они говорят нам, что необходимо сдерживать распространение коммунизма в Азии — но почему-то не в Африке.

Они говорят нам, что необходимо противостоять коммунистической агрессии во Вьетнаме — но почему-то не в Европе. Они заявляют, что мы должны защищать свободу Южного Вьетнама, — но почему-то мы не должны делать этого в Восточной Германии, Польше, Венгрии, Латвии, Чехословакии, Югославии, Катанге и других странах. Они убеждают нас в том, что Северный Вьетнам угрожает нашей национальной безопасности — но ей при этом почему-то не угрожает Куба. Они говорят, что мы должны защищать право Южного Вьетнама на «демократические» выборы и на то, чтобы его народ сам выбрал, кого ему угодно — пусть даже коммунистов, то есть мы сражаемся не за какие-либо политические идеалы, принципы или справедливость, но за безграничную власть большинства, а цель, за которую сражаются американские солдаты, должна быть определена чьим-то чужим голосованием. Кроме того, нам говорят, что мы должны убедить Южный Вьетнам включить коммунистов в состав коалиционного правительства; а ведь именно таким путем мы отдали коммунистам Китай, правда, об этом нынче никто не упоминает. Они говорят нам, что мы должны защищать право Южного Вьетнама на «национальное самоопределение», но что любой, кто поддерживает национальный суверенитет Соединенных Штатов, — изоляционист, что национализм — это зло, что наш дом — это вся Земля и что мы должны быть готовы умереть за любую ее часть, за исключением североамериканского материка.

И разве удивительно, что больше никто не верит в то, что говорят наши общественные лидеры — ни у нас, ни за рубежом? Наши антиидеологи начинают уже об этом беспокоиться. Но — в свойственном им стиле — они не говорят, что кто-то лжет, они называют это «кризисом доверия».

В каких же терминах обсуждается у нас война во Вьетнаме? Здесь нет никаких заявленных целей, никаких интеллектуальных проблем. Есть лишь две противоположные стороны, которые отличаются друг от друга не какими-то конкретными идеологическими концепциями, а лишь образами, более подходящими для примитивной эпистемологии варваров: это «ястребы» и «голуби». Однако при этом «ястребы» воркуют, оправдываясь, а «голуби» отчаянно лают на противника.

Те же группировки, которые во время Второй мировой войны придумали термин «изоляционист» для определения каждого, кто считал, что международные дела других государств не должны входить в сферу ответственности Соединенных Штатов, — те же самые группировки теперь кричат о том, что Соединенные Штаты не имеют никакого права вмешиваться в международные дела Вьетнама.

Никто не ставил такой цели, которая бы при ее достижении должна была бы положить конец войне во Вьетнаме, — за исключением президента Джонсона, который предложил в качестве платы за мир миллиард долларов; не миллиард долларов, который должен был бы быть выплачен нам, а миллиард долларов, который должен был быть выплачен нами на экономическое развитие Вьетнама; то есть мы сражаемся за привилегию превратить всех американских налогоплательщиков в рабов, которые часть своего времени трудятся на благо вьетнамских господ. Однако демонстрация такой иррациональности не стала монополией одних лишь Соединенных Штатов: Северный Вьетнам отказался от этого предложения.

Нет, у проблемы войны во Вьетнаме нет никакого приемлемого решения: это война, в которую мы вообще не должны были вступать. Продолжать ее бессмысленно, а выход из нее сейчас станет очередным актом примирения в нашей длинной и постыдной истории. Конечным результатом политики примирения оказывается мировая война, как уже было продемонстрировано на примере Второй мировой войны; в сегодняшнем контексте это может означать ядерную мировую войну.

То, что мы позволили загнать себя в подобную ловушку, — результат 50 лет самоубийственной внешней политики. Никто не может изменить последствия, не меняя причины; если бы такие катастрофы могли бы быть разрешены «прагматически», то есть одномоментно, тогда бы государству вообще не была бы нужна внешняя политика. И это обоснование того, почему нам нужна политика, основанная на долгосрочных принципах, то есть на идеологии. Но сегодняшние антиидеологи не решаются провести такую ревизию нашей внешней политики, начиная с самых ее основ. Чем хуже оказываются ее результаты, тем громче наши политические лидеры провозглашают ее двухпартийность.

Верным решением было бы избрать таких членов правительства — если это возможно, — которые начали бы проводить совершенно иную внешнюю политику, защищающую американские права и национальные интересы, и отказались бы от всякой помощи другим государствам и любых форм международного самопожертвования. При такой политике мы смогли бы тут же уйти из Вьетнама, и наш уход был бы правильно понят всеми без исключения. Но таких государственных деятелей на данный момент у нас не существует. В сегодняшних условиях единственной альтернативой остается продолжать эту войну и выиграть ее как можно скорее. Должны появиться новые государственные деятели с новой внешней политикой, прежде чем старые загонят нас в очередную холодную войну, точно так же, как с помощью холодной войны в Корее нас загнали во Вьетнам.

Ввязываться в подобные безответственные авантюры нашим лидерам дает возможность институт призыва на военную службу.

Вопрос о призыве сегодня, вероятно, самый важный из обсуждаемых сегодня. Но понятия, которые используются при его обсуждении, — всего лишь печальное проявление нашего антиидеологического «мейнстрима».

Из всех тоталитарных нарушений прав личности при смешанной экономической системе призыв на военную службу, наверное, самое страшное. Это надругательство над правами. Военный призыв отрицает фундаментальное право человека — право на жизнь — и устанавливает основной принцип тоталитаризма, согласно которому жизнь человека принадлежит государству, и государство может потребовать пожертвовать ею в войне. Если принимается этот принцип, все остальное — лишь вопрос времени.

Если государство может заставить человека рисковать жизнью или здоровьем в войне, которую объявило по собственной прихоти, цели которой он не может не то что одобрить, но даже понять, если для того, чтобы послать его на нечеловеческую муку, не требуется его согласия, тогда, в принципе, в этом государстве отрицаются все права, и его правительство не является защитником граждан. Что же в таком случае оно защищает?

В хаосе, созданном сегодня антиидеологическими группировками, наиболее аморальным противоречием оказывается противо-