История русского литературного языка. Практикум

хотела у меня взять непорочных, благоумышленных ста рублей, которые в соразмерности состояний долженствуют быть для полковницы, советницы, майорши, генеральши пять, десять, пятнадцать тысяч или более; если же госпоже полковнице, майорше, советнице или генеральше (в соразмерности моего посула едровской ямщичихе), у которой дочка лицом недурна, или только что непорочна, и того уже довольно, знатный боярин, седмидесятой, или, чего боже сохрани, седмьдесят второй пробы, посулит пять, десять, пятнадцать тысяч, или глухо знатное приданое, или сыщет чиновного жениха, или выпросит в почетные девицы, то я вас вопрошаю, городские матушки, не ёкнет ли у вас сердечко? не захочется ли видеть дочку в позлащенной карете, в бриллиантах, едущую четвернею, если она ходит пешком, или едущую цугом, вместо двух заморенных кляч, которые ее таскают? Я согласен в том с вами, чтобы вы обряд и благочиние сохранили и не так легко сдалися, как феатральные девки. Нет, мои голубушки, я вам даю сроку на месяц или на два, но не более. А если доле заставите воздыхать первостатейного бесплодно, то он, будучи занят делами государственными, вас. оставит, дабы не терять с вами драгоценнейшего времени, которое он лучше употребить может на пользу общественную.»

3. Выполните комплексный стилистический анализ фрагмента оды «К Фелице» Г.Р. Державина. Охарактеризуйте языковое новаторство поэта в жанре оды. Покажите, как в тексте преодолеваются границы теории «трех штилей», тормозящей развитие жанра.

«Мурзам твоим не подражая, Почасту ходишь ты пешком,

Ипища самая простая Бывает за твоим столом; Не дорожа твоим покоем,

Читаешь, пишешь пред налоем

Ивсем из твоего пера

Блаженство смертным проливаешь; Подобно в карты не играешь, Как я, от утра до утра.

Не слишком любишь маскарады, А в клоб не ступишь и ногой;

31

Храня обычаи, обряды, Не донкишотствуешь собой;

Коня парнасска не седлаешь, К духáм в собранье не въезжаешь, Не ходишь с трона на Восток; Но кротости ходя стезею, Благотворящею душою, Полезных дней проводишь ток.

А я, проспавши до полудни, Курю табак и кофе пью; Преобращая в праздник будни, Кружу в химерах мысль мою: То плен от персов похищаю, То стрелы к туркам обращаю; То, возмечтав, что я султан, Вселенну устрашаю взглядом; То вдруг, прельщайся нарядом, Скачу к портному по кафтан.»

4. Выполните комплексный стилистический анализ повести Н.М. Карамзина «Бедная Лиза». Проанализируйте лексический состав, средства языковой выразительности, особенности синтаксиса. Продемонстрируйте, как на языковом уровне реализуются принципы сентиментализма:

«Часто прихожу на сие место и почти всегда встречаю там весну; туда же прихожу и в мрачные дни осени горевать вместе с природою. Страшно воют ветры в стенах опустевшего монастыря, между гробов, заросших высокою травою, и в темных переходах келий. Там, опершись на развалинах гробных камней, внимаю глухому стону времен, бездною минувшего поглощенных, — стону, от которого сердце мое содрогается и трепещет. Иногда вхожу в келий и представляю себе тех, которые в них жили, — печальные картины! Здесь вижу седого старца, преклонившего колена перед распятием и молящегося о скором разрешении земных оков своих, ибо все удовольствия исчезли для него в жизни, все чувства его умерли, кроме чувства болезни и слабости. Там юный монах — с бледным лицом, с томным взором — смотрит в поле сквозь решетку окна, видит веселых птичек, свободно плавающих в море возду-

32

ха, видит — и проливает горькие слезы из глаз своих. Он томится, вянет, сохнет — и унылый звон колокола возвещает мне безвременную смерть его. Иногда на вратах храма рассматриваю изображение чудес, в сем монастыре случившихся, там рыбы падают с неба для насыщения жителей монастыря, осажденного многочисленными врагами; тут образ богоматери обращает неприятелей в бегство. Все сие обновляет в моей памяти историю нашего отечества — печальную историю тех времен, когда свирепые татары и литовцы огнем и мечом опустошали окрестности российской столицы и когда несчастная Москва, как беззащитная вдовица, от одного бога ожидала помощи в лютых своих бедствиях.»

5. Сформулируйте теоретические установки Н.М. Карамзина относительно путей развития русского литературного языка, ориентируясь на его высказывания:

«Природный язык для нас важнее французского... Кто не знает своего природного языка, тот, конечно, дурно воспитан». «В нашем так называемом хорошем обществе без французского языка будешь глух и нем. Не стыдно ли? Как не иметь народного самолюбия? Зачем быть попугаями и обезьянами вместе? Наш язык и для разговоров, право, не хуже других».

«Да будет же честь и слава нашему языку, который в самородном богатстве своем, почти без всякого чужого примеса, течет, как гордая, величественная река — шумит, гремит — и вдруг, если надобно, смягчается, журчит нежным ручейком и сладостно вливается в душу, образуя все меры, какие заключаются только в падении и возвышении человеческого голоса». «Язык наш выразителен не только для высокого красноречия, для громкой, живописной поэзии, но и для нежной простоты, для звуков сердца, чувствительности. Он богатее гармониею, нежели французский: способнее для излияния души в тонах: представляет более аналогических слов. Беда наша, что мы все хотим говорить по-французски, и не думаем трудиться над обрабатыванием собственного языка: мудрено ли, что не умеем изъяснять им некоторых тонкостей в разговоре. Один иностранный министр сказал при мне, что наш язык должен быть весьма темен, ибо русские, говоря им, по его замечанию, не разумеют друг друга и тотчас должны прибегать к французскому. Не мы ли сами подаем повод к таким нелепым заключениям. Язык важен дня патриота».

«Победы, завоевания и величие государственное, возвысив дух народа российского, имели счастливое действие и на самый язык его, который... мо-

33

жет равняться ныне в силе, красоте и приятности с лучшими языками древности и наших времен».

6. Прочитайте отрывок из сочинения А.С. Шишкова «О старом и новом слоге». Как оценивает автор роль церковно-славянского языка для русской культуры? Охарактеризуйте его отношение к заимствованиям.

«Всяк, кто любит российскую словесность, и хотя несколько упражнялся в оной, не будучи заражен неисцелимою и лишающею всякого рассудка страстию к францускому языку, тот развернув большую часть нынешних наших книг с сожалением увидит, какой странный и чуждый понятию и слуху нашему слог господствует в оных. Древний славенский язык, отец многих наречий, есть корень и начало российского языка, который сам собою всегда изобилен был и богат, но еще более процвел и обогатился красотами, заимствованными от сродного ему Эллинского языка, на коем витийствовали гремящие Гомеры, Пиндары, Демосфены, а потом Златоусты, Дамаскины, и многие другие християнские проповедники. Кто бы подумал, что мы, оставя сие многими веками утвержденное основание языка своего, начали вновь созидать оный на скудном основании француского языка? Кому приходило в голову с плодоносной земли благоустроенный дом свой переносишь на бесплодную болотистую землю? <…>

Недавно случилось мне прочитать следующее: “разделяя слог наш на эпохи, первую должно начать с Кантемира, вторую с Ломоносова, третию с переводов славяно-русских господина Елагина и его многочисленных подражателей, а четвертую с нашего времени, в которое образуется приятность слога, называемая французами elegance.” Я долго размышлял, вподлинну ли сочинитель сих строк говорит сие от чистого сердца, или издевается и шутит: как? нелепицу нынешнего слога называет он приятностию! совершенное безобразие и порчу оного — образованием! Он именует прежние переводы славя- но-русскими: что разумеет он под сим словом? Не уж ли презрение к источнику красноречия нашего славенскому языку? Не дивно: ненавидеть свое и любить чужое почитается ныне достоинством. Но как же назовет он нынешние переводы, и даже самые сочинения? Без сомнения французско-русскими: и сии то переводы предпочитает он славено-российским? Правда, ежели французское слово elegance перевесть по-русски чепуха, то можно сказать, что мы действительно и в краткое время слог свой довели до того, что погрузили в него всю полную силу и знаменование сего слова! Отколе пришла нам такая неле-

34

пая мысль, что должно коренный, древний, богатый язык свой бросишь, и основать новый на правилах чуждого, несвойственного нам и бедного языка французского? Поищем источников сего крайнего ослепления и грубого заблуждения нашего. <…> Начало оного происходит от образа воспитания: ибо какое знание можем мы иметь в природном язык своем, когда дети знатнейших бояр и дворян наших от самых юных ногтей своих находятся на руках у французов, прилепляются к их нравам, научаются презирать свои обычаи, нечувствительно покупают весь образ мыслей их и понятий, говорят языком их свободнее нежели своим, и даже до того заражаются к ним пристрастием, что не токмо в языке своем никогда не упражняются, не токмо не стыдятся не знать оного, но еще многие из них сим постыднейшим из всех невежеством, как бы некоторым украшающим их достоинством, хвастают и величаются? Будучи таким образом воспитываемы, едва силою необходимой наслышки научаются они объясняться тем всенародным языком, которой в общих разговорах употребителен; но каким образом могут они почерпнуть искусство и сведение в книжном или ученом языке, толь далеко отстоящем от сего простого мыслей своих сообщения? Для познания богатства, изобилия, силы и красоты языка своего, нужно читать изданные на оном книги, а наипаче превосходными писателями сочиненные: из них научаемся мы знаменованию и производству всех частей речи; пристойному употреблению оных в высоком, среднем и простом слоге; различию сих слогов; правильному писанию; красноречивому смешению славенского величавого слога с простым Российским; свойственным языку нашему изгибам и оборотам речей; складному или не складному расположению их; краткости выражений; ясности и важности смысла; плавности, быстроте и силе словотечения. Волтеры, Жан Жаки, Корнелии, Расины, Молиеры, не научат нас писать порусски. Выуча всех их наизусть, и не прочитав ни одной своей книги, мы в красноречии на русском языке должны будем уступить сочинителю Бовы Королевича. Весьма хорошо следовать по стопам великих писателей, но надлежит силу и дух их выражать своим языком, а не гоняться за их словами, кои у нас со всем не имеют той силы. От сего можно сказать безумного прилепления нашего к французскому языку, мы, думая просвещаться, час от часу впадаем в большее невежество, и забывая природный язык свой, или по крайней мере отвыкая от оного, приучаем понятие свое к их выражениям и слогу. Мы беспрестанно твердим о множестве разного рода книг и превосходных сочинений, изданных Французами, и жалуемся, что мало имеем их на своем языке; но те ли способы употребляем,

35

чтоб до них достигнуть, или их превзойти? В самом деле, кто виноват в том что мы во множестве сочиненных и переведенных нами книг имеем весьма не многое число хороших и подражания достойных? Привязанность наша к французскому языку, и отвращение от чтения книг церьковных. Французы прилежанием и трудолюбием своим умели бедный язык свой обработать, вычистить, обогатить и писаниями своими прославишься на оном; а мы богатый язык свой, не рача и не помышляя о нем, начинаем превращать в скудный. <…> прилежное чтение Российских книг отнимет у нынешних писателей драгоценное время читать французские книги. Возможно ли, скажут они с насмешкою и презрением, возможно ли трогательную Заиру, занимательного Кандида, милую Орлеанскую девку, променять на скучный Пролог, на непонятный Несторов Летописец? Избегая сего труда принимаются они за самой легкой способ, а именно: одни из них безобразят язык свой введением в него иностранных слов, таковых например как: моральный, эстетический, эпоха, сцена, гармо-

ния, акция, энтузиязм, катастрофа и тому подобных. Другие из русских слов стараются делать не русские, как например: вместо будущее время, говорят

будущность; вместо настоящее время, настоящность и проч. Третьи фран-

цузские имена, глаголы и целые речи переводят из слова в слово на русской язык; самопроизвольно принимают их в том-же смысле из французской литературы в Российскую словесность, как будто из их службы офицеров теми-ж чинами в нашу службу, думая, что они в переводе сохранят то ж знаменование, какое на своем языке имеют. Например: influance переводят влияние, и не смотря на то, что глагол вливать требует предлога в: вливать вино в бочку, вливает в сердце ей любовь, располагают нововыдуманное слово сие по французской грамматике, ставя его по свойству их языка, с предлогом на: faire l'influance sur les esprits, делать влияние на разумы. Подобным сему образом переведены слова: переворот, развитие, утонченный, сосредоточить, тро-

гательно, занимательно, и множество других. Главная причина, к какой многие нынешние писатели относят необходимость рабственного подражания их Французам, состоит в том, что они, читая француские книги, находят иногда в них такие слова, которым, по их мнению, на нашем язык нет равносильных, или точно соответствующих. Чтож до того? Неужли без, знания французского языка не позволено быть красноречивым? Мало ли в нашем языке таких названий, которых Французы точно выразить не могут? Милая, гнусный, по-

года, пожалуй, благоутробие, чадолюбие и множество сему подобных, коим на французском языке конечно нет равносильных; но меньше ли чрез то писа-

36

тели их знамениты? Многие ныне, почитая невежество свое глубоким знанием и просвещением, презирают славенский язык и думают, что они весьма разумно рассуждают, когда изо всей мочи кричат: не уж ли писать аще, точию, вскую, уне, поне, распудить и проч.? Таких слов, которые обветшали уже и место их заступили другие, толико же знаменательные, конечно нет никакой нужды употреблять; но дело в том, что мы вместе с ними и от тех слов и речей отвыкаем, которые составляют силу и красоту языка нашего. Как могут обветшать прекрасные и многозначащие слова, таковые например, как: дебе-

лый, доблесть, присно, и от них происходящие: одебелеть, доблий, присно-

памятный, приснотекущий и тому подобные? Должны ли слуху нашему быть дики прямые и коренные наши названия, таковые, как: любомудрие, умо-

делие, зодчество, багряница, вожделиние, велелепие и проч.? Чем меньше мы их употреблять станем, тем беднее будет становиться язык наш, и тем более возрастать невежество наше; ибо вместо при родных слов своих и собственного слога мы будем обясняться чужими словами и чужим слогом. <…>»

37

ТЕМА VII.

А.С. ПУШКИН — ОСНОВОПОЛОЖНИК НОВОЙ

СТИЛИСТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ

РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

Вопросы для работы на практических занятиях в форме дискуссии:

1.Принципы народности и историзма как основополагающие принципы в пушкинской концепции литературного языка.

2.Принципы соразмерности и сообразности, простоты, краткости и точности выражения как принципы организации литературного текста.

3.Воплощение теоретических установок в литературно-языковой практике А.С. Пушкина.

Задания для работы проектного типа (выполняются индивидуально или в составе группы из двух — четырех человек):

1. Проведите комплексный анализ фрагментов стихотворных произведений А.С. Пушкина. Определите характер и функции старославянизмов, заимствований (в том числе нетранслитерированных), просторечных слов и выражений. Оправдано ли с точки зрения общих тенденций развития национального русского литературного языка объединение в литературном тексте разнохарактерных языковых единиц? Покажите на материале анализа, как относился А.С. Пушкин к оппозиции «высокое» — «низкое», поэтическое — прозаическое, характерной предшествующему периоду развития литературного языка.

Однообразный и безумный, Как вихорь жизни молодой,

Кружится вальса вихорь шумный; Чета мелькает за четой.

К минуте мщенья приближаясь, Онегин, втайне усмехаясь, Подходит к Ольге. Быстро с ней Вертится около гостей, Потом на стул ее сажает, Заводит речь о том о сем; Спустя минуты две потом

38

Вновь с нею вальс он продолжает; Все в изумленье. Ленский сам Не верит собственным глазам.

Старушка очень полюбила Совет разумный и благой; Сочлась — и тут же положила

ВМоскву отправиться зимой. И Таня слышит новость эту. На суд взыскательному свету Представить ясные черты Провинциальной простоты, И запоздалые наряды, И запоздалый склад речей;

Московских франтов и цирцей Привлечь насмешливые взгляды!.. О страх! нет, лучше и верней

Вглуши лесов остаться ей.

Отъезда день давно просрочен, Проходит и последний срок. Осмотрен, вновь обит, упрочен Забвенью брошенный возок. Обоз обычный, три кибитки Везут домашние пожитки, Кастрюльки, стулья, сундуки, Варенье в банках, тюфяки, Перины, клетки с петухами, Горшки, тазы et cetera,

Ну, много всякого добра.

И вот в избе между слугами Поднялся шум, прощальный плач: Ведут на двор осьмнадцать кляч,

Уж он приближился: тогда Княжна с постели соскочила,

39

Седого карлу за колпак Рукою быстрой ухватила, Дрожащий занесла кулак

Ив страхе завизжала так, Что всех арапов оглушила. Трепеща, скорчился бедняк, Княжны испуганной бледнее; Зажавши уши поскорее, Хотел бежать, но в бороде Запутался, упал и бьется; Встает, упал; в такой беде Арапов черный рой мятется; Шумят, толкаются, бегут, Хватают колдуна в охапку

Ивон распутывать несут, Оставя у Людмилы шапку.

2. Выявите лексические, синтаксические, стилистические особенности прозаических произведениях А.С. Пушкина. Обратите внимание на структуру предложений, конструкции живой разговорной речи, место и роль глагола, место и роль прилагательных, причастий, наречий в структуре предложения, перифраз и других средств эффективной образности языка романтической литературы. Обобщите наблюдения, указывая, как отразились в преобразованиях синтаксиса основные тенденции развивающегося национального русского литературного языка.

«Они прошли ряд великолепных комнат, наполненных учтивыми официантами. Несколько генералов и тайных советников играли в вист; молодые люди сидели, развалясь на штофных диванах, ели мороженое и курили трубки. В гостиной за длинным столом, около которого теснилось человек двадцать игроков, сидел хозяин и метал банк. Он был человек лет шестидесяти, самой почтенной наружности; голова покрыта была серебряной сединою; полное и свежее лицо изображало добродушие; глаза блистали, оживленные всегдашнею улыбкою. Нарумов представил ему Германна. Чекалинский дружески пожал ему руку, просил не церемониться и продолжал метать.

Талья длилась долго. На столе стояло более тридцати карт.

40