Интерпретация музыки в контексте герменевтики. Учебное пособие

несколько десятилетий назад студенты на этот вопрос отвечали: «в нотном тексте». Но ведь это же не музыка, а лишь семиотическая, т.е. знаковая, форма фиксации ее отдельных элементов: высоты, продолжительности звуковых структур (ритм). Изменись эта форма, например, на компьютерную, музыка от этого не потеряет своего существования.

Могут сказать, что музыкальное произведение запечатлено в электронной записи. Но ведь прежде, чем оно туда попадет, оно должно быть кем-то исполнено. Можно предположить, что произведение живет в коллективной памяти людей, т.е. в традиции, как это наблюдалось в фольклоре. Это уже ближе к истине, но все равно чего-то не хватает. Музыка, как мы знаем, это «искусство интонируемого смысла» (Б. Асафьев). Мы могли бы еще добавить: «развивающегося во времени». И для того, чтобы этот смысл состоялся, его следует интонировать – петь, играть, т.е. исполнять, возрождая его к жизни. Иными словами, музыкальное произведение живет в исполнении, и, следовательно, в интерпретации. Значит ли это, что произведение существует только тогда, когда его играют или поют? Нет, конечно: интонирование предполагает более широкий спектр действий, порождающих разные виды этой онтологической формы. Попробуем в них разобраться.

Первый вид – это звучание произведения «здесь и теперь». Второй вид – это звучание его в традиции и в сознании людей в виде какой-то «семиотической точки» (нам ведь не надо постоянно слушать Аппассионату, чтобы убедиться, что она существует). И, наконец, третий вид: произведение уже существует в сознании автора, возможно, оно уже записано, но его еще никто не слышал, кроме ближайшего окружения композитора. Сколько должно быть человек в этом окружении, чтобы возникла традиция его исполнения? Это – сложный вопрос, возникший в человечестве еще до появления музыкальной интерпретации. Действительно, какая числовая разница между «группой» и «толпой», или с какой цифры начинается древнее понятие «тьма»?

Думаю, что точного ответа нет, тем более что он не так уж важен. Для нас значимо, в данном случае, то, что произведение исполнялось, и чтобы оно вошло в традицию, и интерпретация из третьего ее вида, то есть «виртуальной», превратилось во второй, т.е. «потенциальную»

61

интерпретацию, невозможную без того, чтобы произведение не стало «актуальным», т.е. было исполненным.

Два последних термина («актуальная» и «потенциальная» интерпретации) использует в своей методике А. В. Малинковская [23]. Для нее «актуальная» интерпретация представляет собой некий завершенный предмет, результат проделанной долгой работы ума и сердца исполнителя, который он выносит на эстраду или в класс. «Потенциальная» же интерпретация является, по сути дела, процессом работы. И если в первом случае время исполнительского процесса необратимо, то во втором, – оно совершает более сложное движение – исполнитель возвращается назад, повторяет отдельные эпизоды, пробует, экспериментирует. И, если «актуальная» интерпретация – это всегда живое звучание, то «потенциальная» включает в себя умственную работу по поиску решений, и работу за инструментом. Что же касается термина «виртуальный», то сейчас он используется повсеместно.

Для музыкантов-педагогов, приведенные рассуждения имеют не столько философско-эстетический смысл, сколько практический. Для педагогов являющихся, прежде всего, исполнителями, важно то, что музыка не живет вне исполнения и для ее существования необходимо второе лицо (или множество «лиц»). Следовательно, исполнитель – не только посредник, пусть даже, творческий, не только «вестник», но, и

это, прежде всего, – создатель живого тела музыки. В противном случае она осталась бы «вещью в себе» и никогда не перешагнула бы порога «виртуальности».

3.2.2. Музыкальная интерпретация как педагогический процесс

Мы подошли сейчас к основной проблеме, встающей перед слушателем, исполнителем и педагогом, т.е. тем, кто воспринимает художественный текст, а именно, к проблеме адекватности понимания и интерпретации этого текста. Понятие «адекватность» в нашем случае означает «соответствие». Однако оно не уточняет, чему именно должны соответствовать понимание и интерпретация. Казалось бы, ответ прост: художественному тексту, его содержанию и смыслу.

Для понимания содержания словесного текста достаточно знания языка, на котором написан текст. Со смыслом сложнее – его следует

62

самостоятельно «доставать» из текста, в который он не вписан. Иными словами, смысл – это то, что хотел сказать автор, но не сказал прямо, заранее зная, что читатель умеет читать между строк. Как мы знаем, на понимание именно такого смысла нацелена герменевтика.

Но что такое смысл? В одном из словарных определений (которых, к слову сказать, больше ста) он трактуется следующим образом: «внутреннее содержание, значение чего-нибудь, постигаемое разумом» [24, 726]. Уточняя эту дефиницию, можно сказать, что смысл

– это связь всех составляющих данного явления. Воспользовавшись словами В. Гете «одушевляющая связь», можно характеризовать смысл как одухотворяющую связь всех явлений ситуации, вне которой «нечего и слушать» (В. Гете).

Если содержание отвечает на вопрос «что», то смысл, – «ради чего». Это относится, конечно, к «сверхсмыслу», однако существует еще и смысл фразы, слова и т.д. Таким образом, смысл не только многогранен, но также имеет много уровней. Недаром, все герменевтические средства понимания текста (предмета, ситуации) опираются на это свойство смысла, т.е. его многогранность и многомерность.

Если понимание смысла словесного текста вызывает трудности (вспомним, что герменевтика оперирует именно словесным текстом), то раскрытие музыкального смысла, не опирающегося на «буквальный» смысл, ввиду его отсутствия, представляет тем большую сложность. Для понимания музыкального смысла особенно важна его многоплановость и многогранность. Поэтому наибольшую важность приобретает характеристика, согласно которой, то или иное явление «обрастает» смыслом, включаясь в структуру более высокого уровня обобщения. Так, интонация обретает смысл лишь в контексте определенного стиля и определенной культуры, в рамках которых есть основания для адекватного ее понимания.

Таким образом, само понятие «адекватность» теряет свою четкость, относясь к разным сторонам смысла, к разным его подструктурам. Поэтому, и адекватность «работает» в разных контекстах – культуры, стиля, ценностей эпохи или направления в искусстве. Сказанное убеждает в том, что истинной адекватности в понимании любого текста, и музыкального, в особенности, – недостижимо.

63

Чтобы понять, что есть «адекватность», стоит обратиться к статье В. В. Медушевского «Об адекватности музыкального восприятия» [25]. Как считает ученый, адекватное восприятие есть некий идеал, который недостижим, но к которому необходимо стремиться. По нашему мнению, адекватная интерпретация – это тоже недостижимый идеал; это абсолютная истина, которая нам дана лишь в форме относительных истин. В каждую эпоху эта относительная истина предстает в виде идеала. Обычно это связано с какой-то яркой личностью. Так, на грани XIX и XX веков таким идеалом по отношению к музыке И. С. Баха выступило исполнения Ф. Бузони, позже – Г. Гульда; они могут быть спорными и принимаемыми не всеми, но для определенного времени и определенной культуры эти интерпретации могут считаться адекватными.

Адекватными были в разные времена интерпретации А. Шнабеля, А. Рубинштейна, С. Рихтера, В. Софроницкого, А. Султанова и др. При этом, нельзя забывать, что в душе самого исполнителя произведение с годами может менять свой облик: музыкальный смысл может модифицироваться в его сознании, сделав актуальной для него новые свои грани. Это наталкивает на мысль, что музыкальное произведение, как живой организм, растет, зреет, приобретает или теряет какие-либо свойства, что выявляет его изменчивость не только на уровне эпохи, но и отдельной личности. Более того, адекватным не всегда бывает авторское исполнение: известна ситуация, когда композитор меняет с возрастом свое отношение к собственному творению. Возникает вопрос, какое из этих отношений было адекватным. Иными словами, понятие «адекватности», даже воплощенное в «идеальном читателе» как пределе адекватности, является весьма условным. Подводя итог этим рассуждениям, мы можем сказать, что адекватность – это путь к максимально полному познанию текста и на этом пути как некие смысловые «узлы» возникают свои образцы адекватности.

Рассматривая музыкальную интерпретацию как педагогическую проблему, необходимо вновь обратиться к герменевтике. Во все времена точкой отсчета и гарантом истинности интерпретации был для герменевтики автор. Герменевтика, как ранняя, так и зрелая (XIX столетие), призывает к идентификации с автором, к «вживанию» в его эпоху, познанию особенностей его времени. Это означает приближение сегодняшнего исполнителя ко времени автора, что является основой аутентичного исполнения. Герменевтика же XX века, напротив,

64

приближает авторское время к сегодняшнему дню. Если первый путь кажется верным, обоснованным и «безопасным», то второй потенциально содержит в себе опасность разрушения смысловой структуры, вложенной в текст его автором (что доказывают некоторые современные театральные постановки). Таким образом, перед исполнителем (особенно, если речь идет о музыке, отделенной от нас несколькими веками) возникают две дороги, условно говоря: «к автору» и «к себе» как интуитивному выразителю сегодняшних устремлений. На наш взгляд, для достижения адекватности интерпретации следует объединить оба пути. Схематически это может быть изображено в виде разнонаправленных линий как двух противоположных путей, объединенных в едином акте интерпретации музыки.

→

←

Та же схема может внести ясность в спор о «субъективности» и «объективности» исполнения. Все дело в дуализме музыкального смысла, являющегося одновременно и объективным и субъективным. И от меры преобладания одного над другим зависит то, как будет воспринято исполнение: точно следующим авторским указаниям и не вносящим творческого начала или ярко личностным, являющимся плодом творческих поисков интерпретатора.

Попробуем, осознавая всю специфичность музыкального текста и отличие его от литературного, приложив к нему способы интерпретации, разработанные в недрах герменевтики за ее многовековую историю.

Вспомним четыре значения литературного текста, выдвинутые Климентом Александрийским и легшие в основу всей средневековой герменевтики: «буквальный», «моральный», «аллегорический», «мистический».

Важность «буквального» значения осознавали герменевты всех последующих времен. Именно возвращение к буквальному значению мешало «приписыванию» смысла, что характерно для интерпретации не только литературного текста, но и музыкального. Буквальное значение являлось основой всякой интерпретации, однако для музыкального текста оно почти не применимо. Дело в том, что понимание должно опираться на некую единую субстанцию, понятную многим людям. Такой субстанцией выступает словесный язык. Не случайно, ранняя

65

музыкальная герменевтика опиралась на «Теорию аффектов», разработавшую систему фактически буквальных значений.

Но можно ли видеть в музыкальном языке субстанциональную основу его понимания? Да, в роли таковой могут выступать стиль или жанр, за которыми стоят эпоха, культура, национальный менталитет. Таким образом, музыкальный текст для своего понимания требует знания многих контекстов (творчества композитора в целом, выразительных возможностей отдельных элементов музыкального языка и их связей). И если все-таки, пусть весьма условно, в музыкальном тексте имеется слой буквальных значений, то начинать интерпретацию следует именно с него.

Второй, т.е. «моральный» уровень значений в музыке особенно важен. Действительно, это вопрос о душе человека, о возможности музыки возвысить ее или, наоборот, снизить ее уровень, что свойственно музыке агрессивной. Конечно, на практике не все так однозначно, однако мы вправе считать, что разная музыка несет в себе разный «моральный заряд». Представляется, что уровень «моральных» значений для музыканта-исполнителя играет существенную роль, т.к. открывает ее истинную значимость для человека, ее воспитательный потенциал и уводит от формализма, который может возникнуть в процессе декорирования «буквальных» значений.

Следующий уровень значений – «аллегорический», т.е. уровень «иносказательный». В литературном тексте он может существовать как некая альтернатива смыслу буквальному. В музыке при весьма условной функции буквального смысла, проблематичной оказывается и аллегорический уровень. Однако, он есть. Если рассматривать какие-то элементы текста как заведомо не соответствующие прямому интонационному смыслу, то могут возникнуть на этой основе жанры «юморески», «сарказма» и т.д. Видимо, «смеховая культура», отраженная в музыке, находит себя в этих музыкальных парадоксах. Естественно, что, работая над музыкальной интерпретацией, нельзя пройти мимо этих элементов, что было бы равносильно прочтению юмористического произведения в серьезном духе.

И, наконец, последний уровень – «мистический». Если говорить о произведениях И. С. Баха или Г. Генделя, то этот уровень найти довольно просто – он налицо. Более того, он определяет все другие уровни. Но и в музыке светской его можно отыскать, например, в разного рода медитативных образах В. А. Моцарта или

66

Л. ван Бетховена. К этому уровню принадлежит «тема судьбы», «фатума», различные символы в произведениях А. Скрябина и т.д. Не расшифровав музыкальные символы (а, как мы знаем, символика в музыке, согласно учению В. Н. Холоповой, составляет одну из сторон музыкального содержания), невозможно до конца понять музыкальное произведение и, следовательно, убедительно его интерпретировать.

Обратимся теперь к «четырем принципам» Августина Блаженного. От только что перечисленных уровней его концепцию отличают два новых принципа: «исторический» и «профетический». Первый связан с историческим контекстом, в котором возник текст, и с его местом в истории. Для музыкантов этот смысл очень важен. Он означает один из двух векторов познания произведения, обозначенных нами ранее. Этот смысл отвечает на вопросы, почему этот текст возник именно тогда, в ту историческую эпоху, и что представляет собой фигура автора на фоне той исторической действительности.

Что же касается «профетического смысла», то, если в литературном тексте он представлен «предчувствием будущего», по отношению к музыкальному смыслу он выступает как некая альтернатива историческому. Он может выражаться и в идеях, и в средствах выразительности, которым предстоит развиться в будущем. Так, например, анализируя произведения Л. ван Бетховена, можно найти в них предвестники произведений И. Брамса и более поздних авторов. В раннем творчестве какого-либо композитора интересно найти прообразы его зрелых произведений [26]. В данном случае, реализуя этот принцип, мы используем сравнительно-сопоставительный метод.

Через несколько столетий, мы вновь встречаемся с четырьмя смыслами в концепции Данте Алигьери. У него также присутствуют «буквальный» и «аллегорический», а также смысл «моральный». Новым оказывается смысл «анагогический» или «сверхсмысл». Последний должен ответить на вопрос, как соотносится смысл данного текста с глобальными смыслами человеческого существования и, конечно, со «Словом Божьим». Этот смысл оказывается близок к «моральному», но есть, очевидно, и разница. Если «моральный» смысл касается души человека, то анагогический – человеческого духа.

Можно уловить «общее» и с мистическим смыслом, однако «анагогический», не содержит в себе мистического начала; он представляет собой самый высокий уровень смысла, смыкающийся не только со смыслом жизни отдельного человека, но и смыслом

67

существования человечества в целом. Найти такой смысл в музыкальном произведении весьма нелегко, прежде всего, потому, что он более других нуждается в вербализации. Однако, с другой стороны, он дает простор интуиции человека, направленного на философские размышления на поиск вечного и бессмертного. Возможно, наиболее яркое воплощение этот слой музыкального смысла находит себя в девизе Л. ван Бетховена: «от страдания, через борьбу – к победе».

Таким образом, мы можем сделать вывод: средневековое понимание смысла, если и не до конца применимо к смысловому анализу музыкального произведения, все же оно будит мысль исполнителя и педагога, указывая направления их поисков.

Попробуем «примерить» герменевтические способы понимания художественного текста, предложенные в последние столетия. Начнем с первого, «грамматического». По смыслу он схож с «буквальным» и нацелен на анализ «специального содержания» (В. Н. Холопова). В нашем понимании, это – теоретический анализ формы, анализ всех языковых структур – гармонии, мелодии, ритма. Теоретическим («грамматическим») анализом широко пользовались такие педагогипианисты, как Л. В. Николаев, Г. Г. Нейгауз. По нашему мнению, «грамматический» анализ лежит в основе музыкальной интерпретации, однако, не исчерпывается им.

Следующий способ – "стилистический". В процессе этого анализа должны быть выявлены жанровые особенности произведения, а также его стилевые черты. В последнем случае интерпретатор должен ответить на вопрос: «почему именно эти средства выражения музыкального смысла избраны композитором». Этот способ понимания текста является, по сути дела, жанровым и стилевым анализом музыкального произведения, также необходимым при создании интерпретации.

Третий способ понимания текста, впервые разработанный Ф. Шлейермахером, "индивидуально-психологический". Сюда входит то, что мы называем "внетекстовой информацией", относящейся к личности и творчеству композитора. Это – важный для понимания анализ, позволяющий исполнителю "идентифицироваться" с автором, к чему призывает герменевтика XIX столетия.

Четвертый способ – "реально-исторический". Он в известной мере продолжает предыдущий. Если первый акцентирует внимание на личности автора, то последний включает его в исторический контекст.

68

Мы могли бы обогатить этот метод анализом другой исторической ситуации, а именно, его «актуального» понимания, т.е. в нынешней социокультурной ситуации.

К этим четырем способам понимания художественного произведения, мы могли бы прибавить еще один: «исполнительский». Он суммирует все названные способы, добавляя собственный психологический анализ.

Еще одним герменевтическим способом понимания текста можно считать «поэтическую интерпретацию». Этот способ был широко распространен в романтическую эпоху. Достаточно вспомнить поэтическую трактовку Сонаты №14 Л. ван Бетховена. Именно благодаря этой интерпретации соната получила свое наименование.

Однако этот способ чреват опасностью «приписывания» смысла, о котором не раз говорилось в этом пособии. Кроме того, он в обязательном порядке требует вербализации. А, как известно, музыкальный смысл трудно вербализуем. Все эти причины объясняют значительные расхождения между интерпретациями авторского смысла, воплощаемыми в различного рода «программах» и «аннотациях», способствующих в значительной мере появлению музыкальной герменевтики. Мы можем сделать вывод, что всякого рода программы или «музыкальные сюжеты», к созданию которых прибегают и педагоги-музыканты, требуют глубокого знания не только стиля композитора, но и специфики культуры, породившей этот музыкальный текст.

Как говорилось ранее, в герменевтике для понимания и интерпретации художественного текста используются два пути: рациональный и интуитивный. Если первый необходим как «материальная» основа интерпретации, как анализ буквального значения, как грамматический способ анализа текста, то второй направлен на создание интерпретации как художественного произведения, как средств воссоздания, возрождения, музыкального смысла. Хотя эти пути связаны с различными действиями (как и разными полушариями головного мозга) и различными уровнями понимания, вместе, пересекаясь, они «работают» на одно и тоже с двух разных сторон, объединяя материальную и духовную формы художественного текста.

Соединяя пути и способы понимания художественного произведения, герменевтика предлагает желаемую последовательность

69

их применения: на начальном этапе следует выяснить, что являлось предметом данного произведения, как оно создавалось и какова была личная жизнь композитора. Конечно, для интерпретатора безусловную значимость имеет изучение духовной жизни художника. Однако она не всегда сопряжена с его жизненной биографией.

Идентификация исполнителя с автором требует психологической интерпретации. Главное в ней – интуиция, благодаря которой только и можно проникнуть в творческий мир художника и в духовное содержание исполняемого произведения.

К работе над интерпретацией музыкального произведения может быть использована и предложенная триада: А. Брудным «сборка», «перецентровка» и «поиск концепта». Представляется, что эти три уровня понимания текста, то разделяясь, то совмещаясь во времени, вполне приложимы к анализу музыкального текста и могут помочь в его интерпретации. Так «сборка» – это пошаговый анализ текста, причем размер анализируемых элементов может быть различным. Это действие соединяет в себе и теоретический и интонационно-смысловой анализ. На этом уровне понимания анализируются части целого.

«Перецентровка» – это поиск наиболее значимых элементов – анализ их связей между собой, как материальных, так и смысловых. Главное здесь, по нашему мнению, обнаружение связи элементов, ибо, как говорилось выше, без этой связи не может быть художественного смысла.

Третий уровень понимания, по А. А. Брудному, или «поиск концепта», – это есть обнаружение «общего смысла», главной идеи. «Общий смысл» или «концепт», сопряжен с пониманием произведения как целого. Он может быть понят в результате логических операций или же в момент инсайта, или «дивинации».

Мы подошли сейчас к главному методу, используемому в герменевтике еще со времен античности, а именно, к «герменевтическому кругу», продемонстрировав его актуальность для понимания и интерпретации музыкального произведения. Еще раз повторим то, что составляет его суть: целое нельзя понять, не познав его частей, но и части обретают свой смысл, только в сопоставлении с целым. Схематически это может быть выражено следующим образом:

70