Диалог классиков литератур XIX-XX веков. Ф. М. Достоевский и Дж. Фаулз. Монография

Вместе с тем при создании образов героев Фаулз использовал метод карнавализации. Вообще-то этот метод редко присутствует в произведениях писателя, но при использовании - целенаправлен. Здесь писателем пародирована сама Библия, уравненная с нарочитыми бессмыслицами. Фаулз то делает пародийного героя новым мессией, то потомком героя Библии. Интересно, что карнавал и Рабле, и Достоевского, опыт которых учитывает английский прозаик, пародирует не отдельные случаи, а право одних притеснять других. Карнавализация как бы перенаправляет сам сюжет.

Житейски-практические отношения героев приобретают подчиненное значение, а на первый план выдвигаются идейные связи, испытание философско-этических позиций. И сюжетное действие обретает символическую многозначность.

Символической заостренности литературных характеров способствует их мифологизация. Писатели проецируют библейские мотивы на изображаемые характеры и ситуации. Тем самым их масштаб доводится до общечеловеческого значения. Так, в “Преступлении и наказании” в сцене чтения Соней легенды о воскресении Лазаря из Нового завета Достоевский называет своих героев “убийцей и блудницей”, а их ситуацию соотносит с библейской легендой.

Вромане Фаулза воспроизводится в аллегорической форме история “первородного греха”, описанного в Ветхом завете. По сюжету Христос победил силу греха, искупил людей, выкупив их из рабства сатаны, приняв истязания и смерть. Бортоломью, именуемый в романе Его Милостью, ассоциирован с Господом. Он жаждет очищения и освящения плоти - плоти конкретной грешницы Фанни.

Вее образе воссоздается идеал аскетизма - дева Мария. Принимая свой “крест”, она побеждает зло и в себе, и вокруг себя. В то время как Бортоломью рассчитывает на социально-религиозное принуждение и силу отлучения, Фанни верит в божественный закон, действующий в человеке. По сути, она утверждает веру в совесть человека, в его возможность свободно достигнуть понимания истины и добра путем собственной совести. Ее позиция принципиально отличается от позиции первого, у которого не хватает веры в человеческую природу. Ему ближе августиновская доктрина. Согласно ей, человек после первородного грехопадения не обладает силой воздержания от грехов

иможет быть спасен лишь благодаря божьей благодати. Мысль Фанни скорее склоняется в сторону доктрины пелагианства, которое делало меньший упор на первородный грех и утверждало полную свободу

81

человека в выборе добра и зла. Она сама непосредственно воплощает эту истину. Спектр собственной мысли Фаулза как бы выражается в крайностях августиновского и пелагианского учений, но, подобно Энтони Берджессу, он больше склоняется в сторону доктрины Пелагия с ее значительно большим доверием к человеку.

Понятия раскаяния, искупления меньше всего наполнены в романе Достоевского специфическим христианским содержанием. Художник-реалист взял в нем верх над верующим проповедником. Вообще названные понятия давно и неправомерно отождествлены именно христианством, хотя имеют земное содержание и появились намного раньше самого христианства.

Один из нравственно-философских вопросов романа Фаулза связан с “выбором” Бартоломью: как соотносятся сиюминутная польза и понятия добра и зла. Как думал Раскольников, “одно крошечное преступление” загладится “тысячью добрых дел”. И у Фаулза - не преступление, а сделка с совестью, легко оправдываемая “арифметикой”. Как автор социально-философского романа с “экспериментальным” сюжетом, в котором апробируется “идея”, Фаулз создал роман о логическом преступнике, который пожертвовал собой во имя “идеи”.

Интересно, что символика проявляется в романе в двух направлениях. С одной стороны, Фаулз превращает в символы отвлеченные идеи героев, а с другой, - “десимволизирует” понятия-символы и этим выявляет их истинный смысл. Ложные знаковые системы писатель развенчивает, переводя их на язык обыденной жизни. “Иду, и мнится мне - попала я в рай, обитель жизни вечной и вечного блаженства... .Да и смела ли я, великая грешница, надеяться, что удостоюсь такого?”(18:439-440). Следователь переводит эти формулы на язык “живой жизни”: “Ба, да мы, никак, уже в небесах очутились? Из шлюх да в святые?”(18:440). Десимволизация понятий устраняет несоответствие между субъективными представлениями героев и их реальным смыслом.

Достоевский также использовал в своем романе фантастический элемент, обладающий повышенной способностью к символической типизации. Вспомним символическую картину сна Раскольникова, в которой воскрешаются его детские впечатления. Вместе с тем сон символизирует “идею” Раскольникова, один из возможных вариантов ее воплощения. Идя от конкретного жизненного факта до символа, Достоевский расширяет исторические рамки повествования. И мысль в ее “чистом” виде предстает концентрированно, во сне.

82

Вромане Фаулза роль такого композиционного фокуса, к которому сходятся нити повествования и который возносит конкретный факт в символ, выполняет легенда о воскресении Христа. Она раздвинула исторические рамки повествования и позволила опровергнуть выдвинутое вначале безысходное суждение о грешнице: “И величайшему из грешников путь к спасению не заказан” (18:441).

Это произошло в результате переключения философского плана в психологический, когда ”идея” апробируется, как в романах русского классика, в жизненной практике, сталкиваясь с человеческой натурой. Человеческая сущность, несущая в себе не только падение Фанни, но и

еераскаяние, помогает читателю проникнуться верой в человека и его будущее. В сложном романе Фаулза опровержение идеи идет не только в “битве идей”, характерной для внутреннего мира его персонажей, но и в “битве идей”, происходившей на протяжении романа. Вопрос о человеке и о делении людей на меньшинство, имеющее право на вседозволенность, и недостойную толпу решается в идейных спорах и судьбах героев романа. “Битва идей” не обойдет и Фанни, и внутреннего мира ее идейного оппонента - Бартоломью.

Вромане поставлено новое, земное божество на место бога. Вопрос о боге стоит не как абстрактно-теоретический, а как вопрос самоопределения через идею Бога. Таков характер проблематики бунта Бартоломью. Бунт в идее принимает глубоко личностное выражение. Его неприятие изначально установленного миропорядка с актом грехопадения и возмездия выражает невозможность сделать этот миропорядок своей личной правдой. И это сближает его с Иваном Карамазовым. Его неприятие мира, установленного Богом, перед лицом вечности носит абсолютный характер.

Дальнейшее действие развертывается в фантастическом сюжете. Он описывает новое пришествие Христа. В роман не привносятся непосредственные переживания исторического момента, герои лишены подлинных исторических примет, их заменяет условно-лите- ратурный колорит: пещера, пепелище, три кареты... .Исторически условна фигура самого бога. Мир романа в его кажущейся исторической воплощенности не замыкается в историческом прошлом и дан в свободной перспективе - к вечности. Упомянутые имена, факты утрачивают детерминированно-историческое значение и предстают в отношении к человеческой природе, как она итогово запечатлевается в истории, - “с начала веков” и “до окончания мира”. Мгновение и веч-

83

ность - точки пересечения основных событий, связанных с самоопределением героя.

Символично и имя персонажа. В этом тоже проявилось сходство с Достоевским. Датский литературный критик Георг Брандес писал о Достоевском: “Его сочинения представляют настоящий арсенал христиански воспринятых характеров и душевных состояний” (4:223). К примеру, фамилия Каупернаумов звучит евангельски, ассоциируясь с евангельским селением Капернаумом в Галилее. Каупернаумовы напоминают немых и хромых, которых приводили к Христу на исцеление. А фамилия фаулзовского героя Бартоломью соотносится с именем итальянского живописца Бартоломмео, создававшего величественные алтарные картины, в частности, “Оплакивание Христа”(151517). В романе Фаулза Бартоломью создает по подобию бога обитель нравственного порядка, наделив себя сомнительным правом вершить чужие судьбы.

Достоевский и Фаулз достигают сходного решения больших философских вопросов: о смысле жизни, о назначении человека. Оба берут остросюжетный, исключительный факт жизни, необычное, сложное преступление. В соответствии с этим “идея-страсть” героев о “вседозволенности” для избранного меньшинства имеет в качестве конечной цели - благо для всего человечества. И она воспринимается как трагическое заблуждение героя. При этом концовки их романов “открытые”: “экспериментируя” над философской идеей, оба познают жизнь вместе со своими героями.

Фаулз близок Достоевскому и в освоении жанровых возможностей социально-философской прозы. Это относится к способности в изображении жизни пойти от конкретного социального и бытового факта до больших философских обобщений. Его роману, как и произведению предшественника, присуща не только социально-философ- ская сущность, но и драматургическое начало. Последнее обусловило ограниченное количество действующих лиц, короткий промежуток действия, переломное и трагическое для героев бытие, апробирующее их “теории”.

Сюжет и действие, ограниченные местом - юго-западом Англии - и временем - начало повествования относится к 1683 году - сконцентрированы вокруг тайны, загадки или нескольких загадок. Загадочны образы странников, выведенных в начале романа, загадочно исчезновение одного из них, загадочны показания свидетелей. Святое подвижничество переплетено с сомнительной тайной, убийством и

84

эротическими похождениями. Здесь что угодно оборачивается чем угодно. Истина и ложь, высокое и низкое, добро и зло меняются местами такими непостижимыми образами, что за ними невозможно уследить. Бартоломью - и совершенно обычный человек, и библейский персонаж. Он - злодей, но именно он желает человечеству добра, правда, определенного, но это уже другое дело. Могущество этого “сверхчеловека” настолько велико, что может соединить что угодно с чем угодно и превратить что угодно во что угодно.

С одной стороны, книга наполнена отголосками мистического богословия, и это свидетельствует о теологической эрудиции автора. С другой стороны, это детектив, образцовый жанр “массовой культуры” второй половины ХХ века. Фактически, роман представляет, как может показаться, богопознание в форме триллера. Одно кажется опровергающим другое: речь идет и о поисках мистических связей человека с высшими силами, и о розыске преступника.

В отличие от Достоевского, искавшего решение социальных проблем на путях христианской любви и всепрощения, Фаулз скорее проявил себя атеистом. “Я давно пришел к выводу,- заключает он в финале романа, - что всякая государственная религия - идеальный пример формы, которая создана для уже не существующих условий. Если спросить меня, каким явлением жизни для блага настоящего и будущего лучше было бы пожертвовать, что следует выбросить на свалку истории, я без колебаний отвечу: все государственные религии. Я ни в коем случае не отрицаю их былой значимости... . Я сожалею...

об утраченном духе, доблести и воображении...” (18:542).

Развивая эту тему в публицистике, его соотечественник Билл Хопкинс высказал мысль о необходимости новой философии религии - не христианской и даже не католической, остающейся, с его точки зрения, самой популярной религией второй половины ХХ века, а некой новой, лишенной догматики прежних (21:151).

Характерно и многозначительно то обстоятельство, что в самом начале романа “Червь” Бартоломью, странный и загадочный, произнес слова, которые являются, быть может, ключевыми для понимания всей книги. Мысль заключается в том, что рай господень и ад - соотносимые понятия. А потому, к чему достоинства и добродетели, если райская жизнь и без того наступит? Эта причудливая идея естественным образом вытекает из мистической теологии прошлого. Но это уже мистика без Бога.

85

Вторая половина ХХ века оказалась для всего мира главным образом эпохой прощания с иллюзиями. Вера в Человека с большой буквы и его способность самостоятельно, с помощью своего просвещенного Разума стать властелином бытия и устроить совершенный миропорядок - эта вера подорвана. Дух времени, как предрекал в романе “Предсказание и последствие” Билл Хопкинс, безвозвратно переменился. Общественная эволюция стала непредсказуемой.

Вконце ХХ века, как и в романах английских прозаиков 1950-60-х годов: Б.Хопкинса “Предсказание и последствие”, Э.Берджесса “Заводной апельсин” и Д.Фаулза “Коллекционер”, - по-прежнему ставится вопрос о тоталитарном человеке и тоталитарном обществе. Но направленность поиска в 1980-годы изменилась. Причины катастрофы усматриваются не в отказе от разума, а в особой форме разумности. Люди создают “парадизы”, которыми могут служить любые замкнутые образования: семья, избранное общество. И там молятся Богу и углубляются в мудрость веков (“Имя розы” У.Эко, 1980), воспитывают осиротевших детей (“Парфюмер” П.Зюскинда, 1985), поддерживают нравственный порядок (“Червь”Дж.Фаулза). Они внимательно присматриваются к островкам, “парадизам” порядка и цивилизованности, подозревая, что беда приходит именно оттуда, созревает там до опасных масштабов. Но на этих островках разума запугивают растерянных людей (У.Эко), растят чудовища (П.Зюскинд), превращают человека в марионетку (Дж.Фаулз).

Эксперимент по созданию “парадиза” - это и есть путь в насилие. Аналитик исторических фактов, наделенный талантом синтезировать их, он показал в романе “Червь” создание “парадиза” на земле, когда “Человек с большой буквы” Бартоломью выступает поборником справедливости и разума.

При этом Фаулз никого не оправдывал, никого не обвинял, ничего не пропагандировал. Речь шла о цене прогресса, а точнее, о том, что она возросла. А также о том, что благо порождает зло. Однако избежать “дурного”, выбрав из благ цивилизации только “хорошее”, нельзя. Безумие, таким образом, не противоположность разума, а его же продолжение при определенных условиях. Манипулирование человеком - это производное от порядка. Но, предостерегает Фаулз, это ускорит приход человечества к Апокалипсису. Надежду он возлагает на инакомыслие.

Вэпилоге романа Фаулз называет инакомыслие “ценнейшим вкладом в мировую историю”. Именно шейкерам - христианской секте

86

с обрядами и догматикой, указывает писатель, принадлежит простой, но краеугольный вопрос: какая мораль оправдывает вопиющую несправедливость и неравенство в человеческом обществе? Пока же в решении этого вопроса, с сожалением констатирует Фаулз, человечество не продвинулось. Мы изменили отношение к понятию “посредственность”, означавшее некогда умеренность. Отсюда осознание своего “я”, гипериндивидуализм и тяга к излишеству.

В заглавие романа Фаулза вынесено слово “maggot”, имеющее, как подчеркивает автор, одно теперь уже забытое значение: “прихоть, фантазия”. Такой “фантазией”, а не историческим романом, он и называет свое произведение. Для него характерна символизация философских идей и явлений, новых для английской жизни. “Мне все время приходят на ум разные проблемы, которые не укладываются в рамки романа... , - пояснил писатель, отвечая на вопросы анкеты “Иностранной литературы”. - В такого рода вещах лучше разбираться другими способами - от научного обсуждения до политической полемики. Моя собственная работа кажется мне скорее описанием личного восприятия жизненно важных социальных проблем, чем попыткой взяться за их разрешение”(5:167).

ПРИМЕЧАНИЯ.

1.Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы.

2.Достоевский Ф.М. Кроткая. – Т. 12.

3.Достоевский Ф.М. Полн. СОБР. Соч. в 10 т. –Т.6.

4.Брандес Г. Собр. соч. – Т. 19. – Спб.: Просвещение.

5.Иностранная литература, 1982, №4.

6.М.Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников. - М., 1975. - Т.2.

7.Труайя А. Федор Достоевский.

8.Фаулз Дж. Аристос.

9.Фаулз Дж. Башня из черного дерева.

10.Фаулз Дж. Волхв.

11.Фаулз Дж. Дэниел Мартин // ИЛ. – 1989. № 10.

12.Фаулз Дж. Женщина французского лейтенанта. В рус. пер.: Любовница французского лейтенанта. - С.-П.: Северо-Запад, 1993.

13.Фаулз Дж. Коллекционер.

14.Фаулз Дж. Кротовые норы.

87

15.Фаулз Дж. Фаулз Дж. Маг. В рус. пер.: Волхв. - М.: Независимая газета, 1977.

16.Фаулз Дж. Мантисса. - М.: «МАХАОН», 2000.

17.Фаулз Дж. Предисловие // Волхв.

18.Фаулз Дж.Червь. – М.: Вагриус, 1996.

19.Conradi P. John Fowles.

20.Campbell J. An Interview with John Fowles. P. 466.

21.Declarations.

22.Fowels J. Eliduc. A Personal note // The Ebony Tower. - Chicago: A signet book. New American Library. 1974.

23.Fowles J. The Magus. - L.: Jonatan Cape Ltd, 1977.

24.Fowles J. Poor Koko // Fowles J. The Ebony Tower.

25.Higdon D.L. Shadows of the past in contemporary British fiction.

26.Palmer W.J. The Fiction of John Fowles.

88

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

«Английским романистам потребовался целый век на то, чтобы осмыслить наследие Ф.М. Достоевского» (3:33), - писал М. Брэдбери в книге «Современный мир. Десять великих романистов». На протяжении ХХ столетия к Достоевскому обращались все крупнейшие писатели: о нем рассуждали и спорили, его восхваляли и отвергали; но, даже осуждая, брали из его книг броские заглавия, играли цитатами, перефразировали. Актуализируя Достоевского, они соотносили поставленные им проблемы с теми, которые были важны для них самих. И эти «вечные проблемы», перенесенные в мир сугубо личностный, не утрачивали прежнего масштаба. Такое «осовременивание» Достоевского явилось одной из основных тенденций его восприятия в Англии. Оно свидетельствует о том, что наследие писателя составляет один из важнейших факторов духовной жизни ХХ века; его исследование на конкретном материале английской литературы помогает по-новому, на большом отрезке времени понять особенности развития национальной культуры Великобритании и в то же время осознать особую роль, которую играл в ней Достоевский. Множество примеров говорит о том, что наиболее разнообразные и смелые его толкования в западной литературе ХХ века в значительной степени принадлежат англичанам. «Из всех писателей ХIХ века Достоевский оказал самое большое влияние на английских прозаиков. Он придал неожиданную новизну их мировосприятию, привнеся в искусство «чрезмерную романтизацию» … Отсюда в его творчестве конфликт между сознанием и духом, между желаниями и возможностями, интеллектом и чувством, революционным оптимизмом и мистической верой» (3:33). Интерес к «новым формам выражения» действительности, перенятым у Достоевского, оказался таким устойчивым, что английские писатели стали рассматривать их как часть более общей проблемы национальной сущности. Дж.Фаулз увидел в этом отказ от «изоляционистского подхода», свойственного островной культуре.

Актуализируя Достоевского, английские писатели приближают поставленные им темы к современным нравственным проблемам. На первый план у них выходят «духовные переживания человека, живущего в мире, полном страданий». В. Вулф признавалась, что именно «таких переживаний» и недоставало «британскому темпераменту» (8:107). С противоречивыми и сложными, как сама действительность, персонажами Достоевского писатели связали образ «героя своего вре-

89

мени» (3:28). Как заметил по этому поводу У.Пейтер: «Видеть в сути всех явлений противоречия становится все более устойчивой тенденцией современности» (5:387). А в книге «Герой с тысячами лиц» (1970) Дж.Кэмпбелл охарактеризовал типичного героя; в нем, по его словам, «преступник и жертва предстают в одном лице» (1:371). Кроме «праведников», выступающих «одновременно преступниками и святыми» (4:7), внимание английских писателей уделялось новому художественному типу подпольного человека, воплощавшему безграничное атеистическое своеволие; «бесовскому» герою (и анализу «бесовства» как социально-психологического явления); «положительнопрекрасному человеку». Таким образом, Достоевский не оставил равнодушным английских писателей; каждый из них нашел в его индивидуальном опыте нечто «свое».

Вместе с тем, став почитаемым в Англии, Достоевский вызвал и ответную реакцию, направленную против его возвеличивания. При этом главную роль в формировании нового отношения к Достоевскому сыграли те писатели, которые прежде восхваляли его. Так, В.Вулф, называвшая его «великим писателем и мыслителем» и вместе с Д.Г.Лоуренсом «открывшая» его в 1920—е годы, спустя полтора десятилетия, когда интерес к Достоевскому в Англии резко возрос, призывала отвернуться от него. Очевидно, также внутренне протестуя против культа Достоевского, отдельные писатели, такие как Гр.Грин и Дж.Фаулз, следуя за ним в своем творчестве, высказывались о нем не столько прямо, сколько косвенно, упоминая его имя в связи с другими прозаиками. Так, Грин, рассуждая о произведениях Г.Джеймса, отметил: «Ощущение зла никогда полностью не овладевало Джеймсом, как, например, Достоевским» (2:269). Фаулз, который так же скупо высказывался о Достоевском, передоверил рассуждения о нем своему персонажу (Кончису в «Маге»). Тем самым писатели установили с Достоевским определенную дистанцию для диалога, в котором они выступили как в роли союзника, так и оппонента.

В книге «Возможности: эссе о состоянии романа» М.Брэдбери связал роман ХХ века с «воспроизведением» формы ХIХ века - «соци- ально-психологического романа Достоевского» (7:47). По его словам, Достоевский не только «направил» современную литературу в русло «психологического письма»; он «поместил форму романа ХIХ века в «подполье» искусства ХХ столетия», обнаженного и беспощадного в своей откровенности. «Конечно, у славян «вторая истина» спрятана не так глубоко, как у латинян или саксов, - поясняет А.Труайя, - но тут

90