Всё прекрасное на Земле. Коллекивный сборник

– Пряжик! – нежно повторила женщина.

Её голос вернул гнома в детство. Перед ним стояла тётя Вяжа, жена прежнего директора. Когда Пряж только начинал работать, она часто приглашала его в гости, поила горячим чаем и угощала яблочными пирогами. Гном заметил, что глаза тёти Вяжи заплаканы.

–Наш Пух умер.

–Как умер? – ахнул Пряж, и тут же крикнул: – Скорее! Он схватил тётю Вяжу за руку и побежал. Гном спе-

шил в свою комнату. Там он достал последнюю папку с бумагами и открыл её. Но вместо документов обнаружил письмо.

«Дорогой Пряж! Я лично не мог рассказать тебе это. Уж слишком неправдоподобная история. Более чем двести лет назад наша фабрика была построена на месте дома колдуна. Жители выгнали его в день тридцатитрёхлетия из деревни, на месте которой теперь стоит наш город. С тех пор каждый мужчина, принадлежащий к роду колдуна, как только ему исполняется тридцать три года, старается отомстить – сравнять фабрику с землёй. Происходит это примерно раз в пятьдесят лет.

Я передаю тебе свои полномочия директора, потому что болен и уже очень слаб, и прошу: будь очень внимателен. Не позволяй чужим заходить в помещения, не принимай подарков от незнакомцев, и главное: сохрани умение работников обрабатывать шерсть вручную! В случае, если что-то случится с нашей фабрикой, оно им очень пригодится.

Твой Пух».

Пряж оторвал глаза от письма. Он опоздал прочесть его всего на один день. Не сумел уберечь фабрику.

– Я подвёл господина Пуха, – произнёс Пряж.

В порыве негодования он вырвал шерстяной лопух из горшка. Прямо на глазах корни цветка скрючились и за-

91

сохли. Разноцветные широкие полотна, к тому времени заполнившие уже половину его маленькой комнатки, тут же исчезли. Исчез и сладковатый запах цветка. Гном закашлялся, вдохнув обычный, ничем не пахнущий, воздух. «Я хотел было отказаться от производства шерсти, – с тяжестью подумал он. – Как я мог!».

Тётя Вяжа будто угадала его мысли.

–Обратись к главе города за денежной помощью, – посоветовала она. – И ты сможешь восстановить фабрику. Тем более, что фундамент не повреждён.

–Нет, – решительно ответил Пряж. – Я построю новую. На новом месте.

Гном тут же встал и отправился в инженерный центр,

апотом – и к городскому главе. Уже к новому году был готов чертёж, а ещё через год, как раз под главный зимний праздник, в другом конце города заработала прядиль- но-ткацкая фабрика имени господина Пуха. Директор Пряж взял к себе всех прежних работников, большинство из которых было из рода шерстяных гномов-кам- волов. Пока возводилась фабрика, они обрабатывали шерсть руками, и благодаря этому у жителей холодного города Инея были тёплые вещи. А желающих первый раз встать к станку: ткачей, мотальщиков, прядильщиков – принимал при условии, ставшем традицией. Если умеешь сам, тогда можешь доверить машине.

92

Наталья Колмогорова

58 лет, г. Самара, Россия.

КУЛЁМА

Сижу в санях, кулёма–кулёмой: шаль, валенки, овечий тулуп.

–Но-о! – Каждое слово тётки стынет на морозе хрустальной нотой.

Конь идёт бойко, из ноздрей валит пар. Сквозь дрёму чую, будто лечу в пропасть.

–Стой, холера!

Конь, испугавшись крутого спуска, понёс. Вздыбив оглобли, подкидывая круп, летит вперёд. Колючий снег брызжет в лицо.

Ветер вдруг охолонул, стал тише.

Передо мной – испуганные, в обрамлении заиндевевших ресниц, тёткины глаза. Конь ещё всхрапывает, бока ходят ходуном, но шаг становится тише.

– Я мигом, в сельсовет!

Тётка привязывает коня к столбушку.

Я поднимаю глаза – солнце розовым шаром висит над головой. Холод пробирается под тулуп. Сижу, боясь пошелохнуться.

Улавливаю движение справа, с трудом поворачиваю голову. Двое мальчишек выглядывают из-за забора. На каждом – огромные, на вырост, валенки, меховые, обнесённые инеем, шапки.

–Тебя как звать? – лыбится курносый.

–Красивая! – хихикает второй.

–Немая? - курносый сплёвывает, подходит вплотную. Где же тётка?!.

Входная дверь скрипнула, на крыльце появилось моё

спасение!

93

Мальчишки бросились бежать.

–Замёрзла? – тётка поправила солому, подоткнула ту-

луп.

–Поехали!

Я оглянулась – мальчишек след простыл. Жаль! Курносый мне шибко понравился.

94

Оксана Соснина

49 лет, г. Ижевск, Россия. Победитель в номинации «Проза».

ГАРМОНИКА МАЛЕНЬКОЙ ЭВЫ

(Грустная мелодия, напетая губной гармошкой)

В бабушкину комнату я вхожу чуть дыша: вдруг бабушка спит... Подхожу к старому комоду, покрытому белой накрахмаленной салфеткой, которую она связала сама, и начинаю с любопытством разглядывать старинные вещи, стоящие здесь. Оглядываюсь торопливо: бабушка прикрыла глаза, сложила руки на груди и едва слышно дышит.

Зеркало в широкой раме, резная коричневая шкатулка из дерева, очки с перебинтованными лейкопластырем дужками, старые фотографии, газеты... Много всего, что интересно и непонятно мне, подростку. Шкатулка дав- ным-давно привлекла моё внимание, а спросить у бабушки, что в ней лежит, стесняюсь... Беру в руки, стараясь не шуметь, небольшую тёмного дерева коробочку, разглядываю...

–Посмотри, что в ней, внученька, – вдруг произносит бабушка, приоткрыв глаза. Оказывается, она уже бог знает сколько времени не спит и внимательно наблюдает за мной. Сон у неё чуткий. А я, очарованная сокровищами на старом комоде, даже не заметила её пробуждения.

Открываю шкатулку, повернув ключик, который торчит тут же в замочной скважине. Старые, потрёпанные временем документы, а под ними какой-то непонятный металлический предмет с десятью дырочками...

–Что это? – удивлена я.

–А вот это – моя любимица. Немецкая губная гармошка, я называю её «Эва», по имени маленькой девочки, её

95

бывшей владелицы... И я когда-то была такой, как она. Ты знаешь, сколько этому «сокровищу» лет? – спрашивает, загадочно улыбаясь, бабушка. Она не требует от меня никакого ответа. А, выждав минуту, продолжает рассказывать:

– Когда я была совсем юной, как ты сейчас, мне подарил её немецкий солдат, выменял у меня на хлеб и молоко, если можно так сказать. В те годы, внученька, шла война, есть было нечего, а у нас каким-то чудом сохранилась тощая коза, дававшая негустое молоко. Молоко это, больше похожее на забелённую воду, не было ни особенно вкусным, ни тем более полезным, но без него нам бы совсем худо было. А ещё мы пекли хлеб наполовину из лебеды. Собирали в огороде траву, перемешивали её с зерном, толкли в ступке и из получившейся буро-зелё- ной массы пекли горький хлеб.

Жили мы рядом со школой. А в конце войны прибыл в наш городок эшелон с немецкими военнопленными. Их, сплошь раненых да больных, разместили в госпитале, который открыли тут же, в школе. Мы в те годы почти не учились – учить некому было: все учителя на фронт ушли, кто по призыву, кто добровольцем. Вот школа пустая и стояла. Немцев разместили в классах, в коридорах и даже в спортивном зале... Кого покрепче погнали на работу – пруд городской рыть, кто послабее – в госпитале раны залечивал...

А нам, детям, любопытно было, какие они, фашисты, мы и бегали на них смотреть. С виду некоторые даже симпатичные, и молодые, и среднего возраста были. Хоть немецкий язык мы плохо знали, но общаться общались, где жестами, где глазами да улыбками... Глядели мы на них из-за забора, а подходить боялись: у самих папки на фронте воевали, а некоторым даже похоронки на отцов пришли. Ненавидели мы их, но любопытство верх брало.

96

Смотрю: солдат один, и не молодой, и не старый, среднего возраста, так мне улыбнулся, поманил пальцем, сам к забору поближе подошёл и говорит мне что-то, улыбается. Я, конечно, ничего не поняла, кроме слова «Mädchen», «девочка» по-нашему значит. Но гляжу на него во все глаза, понять его пытаюсь.

А он руку ко рту поднёс, губами причмокнул, дескать кушать хочу... Но что, думаю я ему дам, сами полуголодные бегаем. А у мамки спросить, ещё чего доброго выпорет и к госпиталю больше не подпустит. Небогатые мы были на еду в то время. Помотала в ответ головой: нету, мол, еды, звиняйте. Убежали мы с ребятишками домой. А дома работы много: траву Машке, козе нашей, заготовить, в огороде прополоть, лебеды для хлеба набрать... Да бабушка всё читать меня заставляла: сама-то слаба глазами стала, не видела почти ничего. Вот я и читала ей ещё.

В общем, забыла я про немцев на неделю, не ходила больше к школе. Вспомнила только, когда мать отпустила побегать с ребятишками, от работы домашней отдохнуть и от чтения с бабкой. Ну и побежали мы сразу в шко- лу-госпиталь, новости узнать, на немцев посмотреть. Из-за забора выглядываем, к нам нянечка идет, та, что пленных выхаживает.

– Ритка, – кричит она мне, а «твой»-то всё про тебя спрашивал. Звал «Mädchen, Mädchen». А я запомнила тогда, что это он тебя так называл. Не встаёт, совсем занемог. Зайди к нему, пусть посмотрит на тебя хоть, может, в последний раз. Идём, провожу.

И я пошла с ней. Идём длинными школьными коридорами, двери в классах открыты. И вижу: где раньше парты наши стояли – нынче кровати с ранеными. Всюду слышится чужая речь, стоны, плач и даже тихий смех...

Поднимаемся на второй этаж, заходим в один из классов. Кровать «моего» немца у окна стояла. Глянула я, а он ле-

97

жит такой худой-худой и в потолок смотрит. Словно уже одной ногой на том свете – взгляд отрешенный. На нас он внимания и не обращает вовсе.

А мне хотелось, чтобы он посмотрел на меня, узнал и улыбнулся. Я сказала только одно слово – «Мädchen». Услышав мой голос, немец очень медленно перевел взгляд с потолка на меня, узнал. А вот улыбнуться у него уже силы не было. И я подумала, возьму-ка я из дому незаметно лепешку из лебеды да кружку козьего молока, он вылечится и улыбнётся мне, а потом уедет домой, в свою Германию.

–Сейчас, миленький, не умирай только! Прошу тебя – не умирай! – крикнула я и понеслась со всех ног домой.

–Чего несёшься, как оглашенная? Откуда ты такая бешеная? Что случилось-то? – засыпала меня вопросами бабка.

–Некогда, ба, потом расскажу, – успела крикнуть я и бегом на кухню.

Налила из кувшина козьего молока в кружку, схватила лепёшку – и к воротам... Не расплескать, успеть, успеть, чтобы дядечка немец не помер.

Успела я и в этот день, и на следующий. И ещё неделю

кнему ходила, молоком его отпаивала. Домашним говорила, что аппетит у меня хороший оттого, что расту. Повеселел даже «мой», хоть и слаб был очень. А в один из дней поманил меня к себе рукой, велел закрыть глаза... А сам что-то положил в мою маленькую ладошку... Так не терпелось скорее посмотреть, что там!

Это был плоский металлический предмет с десятью дырочками. Увидев моё недоумённое лицо, дескать, что мол это такое, немец улыбнулся, взял его с моей ладони и поднёс к губам. Медленно-медленно, очень осторожно передвигая музыкальный инструмент вдоль своих губ, заиграл тихую и грустную мелодию.

98

Вообще-то это была немецкая народная песенка «Ах, мой милый Августин...», весёлая и простая, но у «моего» немца она получалась другой – щемяще-тоскливой.

Губная гармошка. От его игры на ней у меня сжалось сердце и, чтобы не расплакаться, я убежала домой.

Итут бабушка замолчала на какое-то мгновение. Видно, в мыслях уносилась туда, в своё военное детство.

– А что же было дальше, ну же, бабушка, расскажи!

–торопила её я, так хотелось побыстрее узнать, чем же закончилась эта история. – Уехал он к себе домой?

– Нет, не уехал. Поблагодарила я «своего» немца кивком головы и убежала домой, где ещё какое-то время прятала гармошку в чулане, никому про неё не рассказывала, думала, что отберут её у меня и выбросят. И опять какое-то время в госпиталь не ходила. А когда пришла, обнаружила пустую кровать, застеленную чистой белой простыней... На немой вопрос, застывший у меня в глазах, пожилая нянечка ответила:

– Отмучался нынче ночью «твой», упокой его душу, Господи... Плохо ему было, в горячке он всё имя «Эва» повторял, дочка это его, видно. Вот, смотри, карточка у него осталась, на ней девочка, как ты почти, такая же светлая, с косичками. Может, и на губной гармошке ей песни играл. И в тебе свою Эву видел. Коли надо, забери себе карточку эту, а то пропадёт, жалко. А так хоть память о человеке у кого останется!

Убежала я тогда домой с полными слёз глазами, наревелась в чулане, пока никто не видел... Только время раны лечит. А фотографию Эвы и губную гармошку храню.

Итут бабушка достала из шкатулки старенькое выцветшее фото. С него озорными глазами бабушки Риты смотрела на меня немецкая девочка.

99

Гелеч Светлана

33 года, г. Измир, Турция.

ЗВОНАРЬ

1

В Суздале Фёдора уважали. Посмотреть на него съезжались с соседних областей, и даже из Москвы. Считалось, что его колокольный перезвон не просто совершенный, а даже обладает целительной силой и волшебством. Многие утверждали, что перезвон Фёдора попадает сразу в сердце, и даже самый сухой и бесчувственный турист может вдруг разрыдаться. Поговаривали, что Фёдорова музыка вызывает ангелов, а то и самого бога.

Сам Фёдор всех этих восхищений не любил. Он вёл аскетичный образ жизни, соблюдал все православные посты, никогда так и не женился, и потомство за собой не оставил. У него был совершенный слух, а дар, которым владел, он считал божьим. И пока он звонил в колокола, свою связь с всевышним представлял делом обычным и естественным.

Фёдор работал на звоннице Спасо-Евфимиева монастыря. Ему уже было около семидесяти, и вполне возможно, что ещё лет тридцать он смог бы вести свою музыкальную деятельность, если бы не одно обстоятельство, которое случилось на днях и перевернуло всю его судьбу.

Это случилось пару лет назад, в начале января, когда весь город накрыл уверенный слой снега. Белые зефирные церкви утонули в снегопаде, и уже было не различить – снежные ли это фигуры или белокаменные. Снег в Суздале всегда дают регулярно, в отличии от Москвы, где в последнее время сугробов и не видели.

100