Введение в экономическую философию. Учебное пособие

41

ствительности совершенного рынка, наделенного такими атрибутами, как оп-

тимальное равновесие, симметричная информация и совершенная конкуренция,

не существует. Само понятие рынка характеризуется полисемией, что позволя-

ет ему легко из математической функции превращаться в «научный миф», ис-

пользуемый в угоду либерально-идеологических целей.

Вместо идеологически нагруженного понятия рынка П. Бурдье выдвигает концепт экономического поля. Данный концепт ограничивает действие рыноч-

ной логики (обмен ради максимизации прибыли) и исторически, и структурно,

придавая определенное значение неэкономическим факторам. Поле экономики имеет сложную структуру. Поэтому понять его устройство и функционирова-

ние можно только с помощью структурного подхода.

Поле экономики создается предприятиями, называемыми «агентами».

Агенты детерминируют структуру поля и характерные для него «силовые» от-

ношения. Сила отдельного агента определяется объемом и структурой имеюще-

гося у него «капитала». Структуру капитала составляют следующие виды капи-

тала: финансовый, культурный, технологический, юридический, организацион-

ный, торговый и символический. От силы агента зависит его положение в структуре поля. Поле структурировано иерархически, поскольку существует неравномерное распределение капитала. Проникновение на более высокий уро-

вень увеличивает шансы на получение прибыли, но требует более высокой

«платы за вход». В этом заключается «эффект поля». Именно последний, а не

«эффект цены», гипостазируемый атомистической и механистической по своей сути неоклассической экономической теорией, по мнению П. Бурдье, регулиру-

ет экономические отношения. «Отбросить типично схоластическое понятие равновесия (рынка или игры), перейдя к понятию поля, значит уйти от аб-

страктной логики price taking, т. е. автоматического, механического и момен-

тального определения цены на рынке, предоставленного неограниченной кон-

куренции, и принять точку зрения price making, т. е. власти (дифференциаль-

42

ной) определять цены при покупке (материалов, труда и т. п.) и цены при про-

даже (т. е. прибыль)» [17. - C. 143].

Благодаря эффектам поля крупные предприятия и предприятия-первопро-

ходцы («first-movers» или «market leaders») имеют значительные преимущества в конкурентной борьбе перед мелкими предприятиями и предприятиями-нович-

ками («challengers»). Первенство и «выслуга лет» позволяет first-movers нара-

стить символический капитал, т. е. репутацию предприятия или доверие к брэн-

ду, с помощью которого можно запугивать конкурентов, умышленно их дезин-

формируя.

Рынок является лишь «последней пружиной» поля экономики. Хотя госу-

дарство и относится к внешнему окружению экономического поля, оно активно участвует в функционировании рынка, выступая не только в качестве его регу-

лятора и арбитра, но и формируя спрос и предложение. Правда, участие госу-

дарства подчинено внутренней логике самого экономического поля.

Для объяснения поведения агентов экономического поля антропологиче-

ская модель homo economicus совершенно непригодна. «Homo economicus, так,

как он понимается в ортодоксальной экономике (в явном или неявном виде)

есть некий антропологический монстр. Этот практик с головой теоретика во-

площает образцовую форму scholastic fallacy, интеллектуалистскую или интел-

лектоцентристскую ошибку, очень распространенную в социальных науках

(особенно в лингвистике и антропологии), в силу которой ученый помещает в голову изучаемого агента (менеджера или хозяйства, предпринимателя или предприятия) теоретические доводы и конструкции, которые он должен был разработать для понимания его практик» [17, C. 158]. Эта модель абсолютно не учитывает инерционность и своеобразие поведения экономических агентов. От-

сюда и возникает иллюзия «эффекта цены» как универсального рыночного

стимула, моментально и однозначно определяющего реакцию экономических агентов. Между тем у каждого из агентов есть история, своя уникальная био-

графия. Историчность и уникальность агентов П. Бурдье пытается выразить с

43

помощью концепта «габитус». «Габитус – это социализированная субъектив-

ность, историческое трансцендентальное, чьи категории восприятия и оценки

(система предпочтений) суть продукт коллективной и индивидуальной исто-

рии» [17, C. 159]. Будучи продуктом коллективной и индивидуальной истории,

габитус относительно устойчив и постоянен. Поэтому он создает помехи меж-

ду стимулом и реакцией, преломляет силовое воздействие поля. Это значит,

например, что агенты, находящиеся в одинаковом положении, будут по-разно-

му реагировать на изменения внешних условий и выстраивать экономические стратегии. Габитус выступает помехой между стимулом и реакцией, но не дей-

ствия вообще. Напротив, «габитус – это очень экономный принцип действия…» [17, C. 164]. Дело в том, что обычно условия активизации габитуса схожи с условиями его формирования. Следовательно, агенту не требуется тратить до-

полнительные ресурсы (включая время) на рациональный поиск и адаптацию определенного типа поведения, поскольку такой тип поведения антиципирован

габитусом. Габитус формируется под влиянием объективных условий. Поэтому антиципированный габитусом тип поведения отлично к ним адаптирован. От-

сюда возникает иллюзия «рациональной антиципации» поведения. Экономиче-

ская ортодоксия впадает в заблуждение, воспринимая данную иллюзию за ре-

альный поведенческий механизм. П. Бурдье остерегает от такой ошибки, на-

стаивая на «адаптивной антиципации». Таким образом, модели homo economicus с ее «рациональной антиципацией» противопоставляется концепт га-

битуса с его «адаптивной антиципацией».

Итак, П. Бурдье предлагает более сложный, структурный, подход к объяс-

нению экономической жизни общества. Однако, хотя он и выступает категори-

ческим противником неоклассической точки зрения на рынок как на единствен-

ный и универсальный способ организации экономического взаимодействия,

усматривая в этом проявление финализма, его концепт экономического поля с неравномерным распределением капитала не дает возможности существенно продвинуться дальше экономикса в осмыслении экономических процессов, по-

44

скольку «последней пружиной» этого поля остается все тот же рынок. Сам смысл экономической активности агентов поля экономики сводится к обмену одних форм капитала на другие с целью его увеличения. Более того, признание разнородности капитала позволяет рассматривать любое поведение актора и за пределами поля экономики через соотношение и конверсию его многочислен-

ных форм. Следовательно, структурный подход не выступает надежным засло-

ном от «экономического империализма». Напротив, он усиливает возможности последнего, несколько видоизменяя условия его экспансии.

Вообще путь, предлагаемый критиками экономикса, а именно: увеличе-

ние числа переменных в модели изучаемого объекта за счет интервенции в эко-

номическую область различных социальных факторов, не является надежным способом преодоления экономической ортодоксии. Этот более тернистый,

запутанный и длинный путь в лучшем случае выведет туда, куда быстрее и лег-

че можно добраться по дороге неоклассического синтеза, а в худшем случае внезапно оборвется в дебрях глубоких заблуждений и сомнений.

Антропологическая модель «человек социальный», которая лежит в осно-

ве социологического подхода к изучению экономики, есть разновидность «мо-

дели множественной каузальности», настолько же популярной в социальном познании, насколько и уязвимой для критики. По данному поводу всемирно из-

вестный социолог А.У. Гоулднер отмечал следующее: «Модель множественной каузальности обычно нарушает каноны экономии, часто имея тенденцию к бес-

полезному умножению числа независимых переменных. Иногда, например, она не позволяет определить, действительно ли независимые переменные, которая она добавляет, дают возможность лучше объяснить большее число разнооб-

разных зависимых переменных. Она также иногда игнорирует возможность того, что некоторые независимые переменные являются только внешним прояв-

лением меньшего числа общих факторов, лежащих в их основе, или даже одно-

го фактора, представляя собой всего лишь различные степени одного и того же явления» [36, C. 269]. Применительно к разбираемой нами проблеме это озна-

45

чает, что все попытки социологов уйти от экономического подхода, апеллируя к модели «человек социальный», оказываются на поверку тщетными. Подтвер-

ждением тому служит близкая к экономической социологии и очень молодая дисциплина – социоэкономика.

Социоэкономика получила международное признание в 1989 году, когда в Гарвардской школе бизнеса было учреждено Международное общество раз-

вития социоэкономики (SASE) во главе с А. Этциони [87]. В него вошли те со-

циологи, психологи, правоведы, философы, историки, политологи и антрополо-

ги, чья область научных интересов простирается и на экономические проблемы.

Междисциплинарность служит методологическим принципом социоэкономики,

причем изучается именно влияние социальных факторов на зависимые от них экономические переменные. Отсюда закономерно вытекает отрицание социо-

экономикой таких постулатов неоклассической экономической теории, как ме-

тодологический индивидуализм, автономность экономики от общества и рацио-

нальность поведения актора. В этих моментах обнаруживается ее сходство с экономической социологией. Однако в отличие от последней социоэкономика делает упор в исследованиях на экономический, а не на социологический под-

ход. Иначе говоря, социоэкономика изучает те же взаимосвязи и взаимоотноше-

ния, что и экономическая социология, но с точки зрения экономической эффек-

тивности, т.е. принимая в расчет издержки и выгоды в условиях ограниченно-

сти ресурсов [87, С. 22].

Методологическая ошибка социоэкономики заключается в том, что она парадоксальным образом пытается объяснить влияние многочисленных соци-

альных факторов на экономику, исходя из имманентной им экономической ло-

гики. Возникающий порочный круг можно разорвать, лишь признав существо-

вание некой трансцендентальной экономики (причем рыночной), пронизываю-

щей все социальное. То же самое можно сказать и об «экономическом империа-

лизме». Очевидно, такое решение погружает нас в метафизику.

46

Методологическая же ошибка экономической социологии заключается в том, что она, стремясь объяснить экономическое через социальное, забывает о специфике экономического, отождествляя последнее с социальным. Это приво-

дит к нивелированию различий между экономическим и социальным. В ре-

зультате чего происходит не вытеснение экономизма социологизмом, как мо-

жет показаться на первый взгляд, а напротив, проникновение экономизма во все социальное в превращенных понятийных формах, например, в таких, как

«символический капитал», «организационный капитал», «культурный капитал», «юридический капитал» и т.д. Теория поля экономики П. Бурдье – наглядный тому пример.

На наш взгляд, выход на новые рубежи экономического познания требует отказа не только от модели homo economicus, но и от модели «человек социаль-

ный». Различия между этими моделями не носят принципиального характера.

Обобщив, можно сказать, что homo economicus – это строго математическая мо-

дель поведения предпринимателя, руководствующегося лишь собственными эгоистическими интересами максимизации прибыли и формальной логикой, то-

гда как «человек социальный» - это нарративная модель поведения все того же предпринимателя, реализации эгоистических интересов которого постоянно ме-

шают какие-то социальные обстоятельства, этические ценности и эмоции. Ука-

занные различия дают возможность лучше понять расхождения между либера-

лизмом/неоконсерватизмом, с одной стороны, и идеологиями «третьего пути»

(европейской социал-демократией и т.д.) - с другой; между так называемыми англосаксонской/англо-американской (США, Великобритания) и «рейн-

ской»/континентальной (Германия, Франция, Япония) моделями капитализма

[См.: 40, С. 65-78; 45, С. 7-8, 32-35, 214-215]. Однако модели homo economicus и

«человек социальный» малопригодны для объяснения или понимания не-

рыночных форм экономики. Нерыночные формы экономики стали объектом другой научной дисциплины – экономической антропологии.

47

2.2. Экономика и экономическая антропология

Антропология как наука была создана для исследования колонизирован-

ных Западом народов мира. Поскольку последние были колонизированы, по-

стольку они считались примитивными. Следовательно, методы номотетическо-

го трио «обществоведения цивилизованного мира» (экономической теории, со-

циологии и политологии) признавались непригодными для изучения колонизи-

рованных народов. Поэтому и была востребована особая обществоведческая наука – антропология [23, С. 277].

Радикальное отличие социально-экономических отношений в примитив-

ных обществах, многие из которых находились на доклассовой стадии разви-

тия, от товарно-денежных в капиталистических обществах вводило антрополо-

гов в заблуждение относительно наличия там экономических отношений вооб-

ще. Таковых, по мнению западных исследователей, не существовало [71].

Со временем точка зрения изменилась. В область антропологии вторгся

маржинализм. С точки зрения маржинализма фиксируемые различия между примитивной и капиталистической экономиками носят количественный, а не качественный характер. Таким образом, модель homo economicus приобретала непреходящее значение, придавая абсолютную легитимность существующему на современном Западе экономическому порядку. «Рассматривая рациональное калькулирование, максимизацию, т. е. рассчитывание наибольшей личной мате-

риальной выгоды, в качестве всеобщей и необходимой черты человека, прису-

щей ему от природы, маржиналисты тем самым протаскивают фактически взгляд на человеческое общество как на являющееся всегда в сущности капи-

талистическим» [71].

Однако дальнейшие исследования поколебали положение маржинализма в антропологии. Серьезный удар по нему нанесло открытие у примитивных на-

родов престижной экономики. Данное открытие сделал британский антрополог Б. Малиновский, наблюдая за жизнью меланезийцев островов Тробриан. В

основе престижной экономики лежит обмен подарками (дарообмен). На языке

48

тробрианцев он назывался «кула». «Кула» вошла в понятийный аппарат антро-

пологии как синоним дарообмена наряду с термином «потлатч», которым обозначался схожий, по сути, обычай индейского племени квакиутль в Бри-

танской Колумбии [78, С. 93; 85, С. 68-72]. За публикациями Б. Малиновского

«Примитивная экономика Тробрианских островов» (1921), «Аргонавты Запад-

ного Тихоокеанья» (1922) последовала работа французского исследователя М.Мосса «Этюд о даре» (1925). Эти работы и заложили фундамент экономиче-

ской антропологии. Объектом новой научной дисциплины, помимо экономиче-

ских отношений, в примитивных обществах стала и так называемая крестьян-

ская экономика.

Исследования престижной экономики примитивных обществ привело к расколу экономической антропологии на два противоположных теоретических направления. Первое из них ориентировалось на маржиналистскую модель homo economicus и получило название «формалистского». У его истоков стоя-

ли Р. Фѐрс и М. Херсковиц. Второе направление, восходящее к трудам Б. Мали-

новского, получило окончательное оформление и название «субстантивист-

ского» благодаря усилиям К. Поланьи. Крупный вклад в развитие субстантивиз-

ма внесли также Дж. Дальтон и М. Салинс. В отличие от формалистов субстан-

тивисты подчеркивали качественные различия между экономикой примитивно-

го общества (первобытной экономикой) и экономикой капиталистического об-

щества. По их мнению, в примитивных (первобытных) обществах экономика не выделилась в особую институциональную сферу жизнедеятельности общества.

Поэтому экономические функции там выполняли неэкономические институты

(родство, брак, религия, политическая власть и т. д.). Следовательно, для объяс-

нения их функционирования требуется принципиально отличная от маржина-

лизма теория.

Спор между представителями обеих школ разрешился к началу 1970-х гг.

компромиссом: формалисты и субстантивисты согласились с необходимостью разработки теории первобытной экономики на основе синтеза двух подходов.

49

Однако поставленная задача так и не была решена. Экономическая антрополо-

гия зашла в теоретический тупик.

По мнению крупнейшего отечественного специалиста в области экономи-

ческой антропологии Ю.И. Семенова, «надо по-настоящему овладеть материа-

листическим пониманием истории, и только оно поможет создать подлинно научную теорию первобытной экономики» [71]. Действительно, методологиче-

ская проблема двух главных направлений экономической антропологии заклю-

чается в том, что обе школы акцентируют внимание на экономических функци-

ях обмена и распределения вместо того, чтобы сфокусироваться непосредствен-

но на экономической функции производства. Так, в современной экономиче-

ской антропологии выделяют шесть основных форм распределения и обмена

[78, С. 52]. Типология этих форм представлена в таблице 2.2.

Смещение ракурса антропологических исследований в сторону обмена и распределения не могло не привести антропологов к ошибочному суждению об определяющем значении в жизни примитивных обществ неэкономических сфер, а то и вообще к отрицанию первобытной экономики как таковой.

На наш взгляд, главная причина теоретического провала экономической антропологии заключается в том, что ей так и не удалось выйти из-под влияния маржинализма. Субстантивисты, выхолостив содержание маржинализма,

сохранили его форму. Этой формой является приоритет сферы обращения (об-

мен и распределение) перед сферой производства.

Формалисты пытались экстраполировать принципы маржинализма на предыдущие этапы исторического развития общества полностью. Субстантиви-

сты имплицитно признавали ограниченную правоту маржинализма. Плодотвор-

ным же мог оказаться только такой подход, который бы отрицал принципы маржинализма вообще.

50

2.3. Мир-системный анализ, или Возвращение к политэкономии

окольным путем

Наш подробный обзор социально-гуманитарных дисциплин позволяет сделать вывод, что экономическая теория, предприняв попытку избавиться от «политического» аспекта, обрела огромную идеологическую мощь, но стала крайне ущербной в научном плане. Попытка оказалась неудачной. На социаль-