Введение в экономическую философию. Учебное пособие

31

Глава 2. Социологизация экономической теории

2.1. Экономика и экономическая социология

Процесс институционализации экономической социологии как научной дисциплины восходит к началу ХХ века. Главную роль в ее становлении, без-

условно, сыграли выдающиеся немецкие социологи М. Вебер, В. Зомбарт и Г.Зиммель. К числу ученых, внесших крупный вклад в развитие экономической социологии, относят также Т. Веблена, В. Парето, Т. Парсонса, Н. Смелсера и многих других [29, C. 16-49; 46, C. 19-26]. Общими усилиями им удалось отвое-

вать у экономической теории некоторое пространство в изучении экономиче-

ской жизни общества. Новый импульс развития экономическая социология по-

лучила в 1980-е гг. в связи с возникновением в США «новой экономической со-

циологии», чему активно способствовали Х. Уайт, А. Стинчкомб, М. Грановет-

тер, Р. Сведберг и другие [53, C. 42-44]. В нашей стране ведущими специали-

стами в области экономической социологии являются В.В. Радаев, Ю.В. Весе-

лов, Н.Н. Зарубина, С.Ю. Барсукова, О.Э. Бессонова, С.Г. Кирдина и другие.

При рассмотрении экономической социологии нас интересуют два вопро-

са:

1)что принципиально отличает данную дисциплину от экономикса;

2)каковы достижения и перспективы данного научного направления

На первый вопрос нам ответить поможет классическая работа Н. Смелсе-

ра и Р. Сведберга «Социологический подход к анализу хозяйства». В ней авто-

ры дают следующее определение экономической социологии: «Применение схем анализа, объяснительных моделей социологии и ее переменных к изучению видов деятельности, связанных с производством, распределением, обменом и потреблением дефицитных продуктов и услуг» [74, C. 44].

Переходя к сравнению экономикса и экономической социологии, Н.

Смелсер и Р. Сведберг отмечают, что в отличие от экономической теории в со-

циологии нет доминирующего направления. Следовательно, его нет и в эконо-

32

мической социологии. Правда, сам mainstream economics характеризуется огромным разнообразием. На последнее обстоятельство, между прочим, обра-

тил внимание и П. Бурдье. «В силу того, что экономическая наука представляет собой сильно диверсифицированное поле, - пишет он, - то невозможно найти такие ее предположения или недостатки, к критике которых она не обращалась бы сама. Подобно лернейской гидре, у нее столько разных голов, что всегда найдется одна, которая уже поднимала более или менее успешно вопрос, кото-

рый пытаются перед ней поставить, и всегда найдется одна – не обязательно та же самая голова, - у которой найдутся кое-какие элементы ответа на поставлен-

ный вопрос. Потому ее критики обречены выглядеть невеждами или неспра-

ведливо осуждающими» [17, C. 129]. Это серьезно осложняет проведение срав-

нения между данными научными дисциплинами. Тем не менее различия между экономиксом и экономической социологией существуют. В обобщенной форме Н. Смелсер и Р. Сведберг представили их в виде таблицы (табл. 2.1).

Первая сравнительная характеристика – понятие актора. Речь, по сути,

идет об определении предмета. Нам уже известно, что экономикс (неоклассика)

в этом вопросе исходит из антропологической модели homo economicus – абсо-

лютно изолированного индивида, обладающего полной информацией об окру-

жающем мире, на основе которой он рационально действует в условиях дефи-

цита ресурсов.

По словам Николь Биггарт из Университета Калифорнии (Дэвис, США), «акторы, действующие в рамках экономических моделей, - это не обычные су-

щества. У них нет друзей, которые могли бы повлиять на принимаемые ими ре-

шения, они не помнят прошлых сделок, над ними не довлеют традиции, способ-

ные воздействовать на процессы покупки или продажи. При этом они очень со-

образительны и прекрасно все просчитывают. Более того, они обладают полной информацией. Несмотря на все эти способности, у них отсутствует понятие ре-

путации, не происходит накопления опыта. Это эгоистичные отшельники, стра-

33

дающие отсутствием памяти, просчитывающие свои действия и реализующие

их в одиночку» [11, C. 53-54].

Таблица 2.1

Экономическая социология и основное направление экономической теории: сравнение [74, С. 45-46]

В экономической социологии выстраивается иная антропологическая мо-

дель – «человек социальный». Здесь индивид рассматривается только в социаль-

34

ном контексте. «Если для экономической теории исходной фундаментальной предпосылкой является независимость человека, его самостоятельность в при-

нятии решений, - пишет В.В. Радаев, - то для экономсоциолога столь же фунда-

ментальной предпосылкой выступает включенность человека в социальные от-

ношения, укорененность всех его действий в этих отношениях» [67, C. 28].

Причем экономсоциолог может разделять как «методологический индивидуа-

лизм» М. Вебера, фокусируя внимание на индивидуальном поведении, так и

«методологический социологизм» Э. Дюркгейма и Т. Парсонса, изучая социаль-

ные структуры и институты. Иначе говоря, экономическая социология придер-

живается «методологического плюрализма» [66, C. 21].

Более сложная антропологическая модель предполагает и вариативность экономического действия. Экономсоциологи не сводят экономическое действие к рациональному. Так, М. Вебер в работе «Хозяйство и общество», ставшей для экономсоциологов классической, утверждал, что «хозяйственная ориентация может быть традиционной или целерациональной [zweckrational]. Даже при значительной рационализации действования роль традиционной ориентации остается относительно существенной» [28, C. 54]. Более того, он различал

«формальную рациональность», для определения которой исчисляемость яв-

ляется достаточным основанием, и «содержательную рациональность». В по-

следнем случае необходимо учитывать весь комплекс общественных критериев

(политических, этических и т. д.) [28, С. 67-68]. Для современных экономсоцио-

логов признание разнообразия форм экономического действия стало аксиомой.

С точки зрения содержательной рациональности экономическое действие имеет множество социальных ограничений. Неоклассический экономический анализ обычно эти обстоятельства игнорирует, руководствуясь лишь формаль-

ной рациональностью. Следовательно, экономическая социология рассматрива-

ет экономику как зависимую от общества переменную, тогда как неоклассика абсолютизирует значение экономики, причем рыночной.

35

В социологической модели переменных намного больше, чем в неоклас-

сической. Сама модель в экономической социологии предстает в виде наррати-

ва (рассказа), тогда как в экономиксе – в строго формализованном виде.

Точность описания, таким образом, оборачивается для экономической социоло-

гии неспособностью выстроить научный прогноз. Между тем, как заметил Я.Корнаи, способность предвидеть будущее есть главный «предмет» для всех наук. Правда, по его признанию, и отстаиваемая им системная парадигма слабо справляется с этой функцией [См.: 54, С. 20-21]. Похоже, это общий недостаток многофакторных подходов.

Разные цели анализа определяют и различия в выборе методов исследова-

ния. Экономикс делает упор на методы математического теоретизирования, а

экономическая социология – на эмпирические методы сбора данных. Уловив эти особенности, П. Хирш, С. Майклс и Р. Фридман противопоставили методо-

логию «чистых моделей» экономистов методологии «грязных рук» социологов

[74, С. 50].

Еще одним отличием экономической социологии от экономикса является отношение к интеллектуальному наследию. Как отмечают Н. Смелсер и Р.Свед-

берг, экономикс разрывает связь с историей экономической мысли, так как по-

следняя бесполезна для современной теории. Напротив, в экономической со-

циологии история социологии вплетена в саму ткань теории [74, С. 50].

Каковы же достижения и перспективы экономической социологии? На-

блюдаемый в экономической ортодоксии (так часто называют экономикс) онто-

логический крен в сторону абсолютизации экономической сферы жизнедея-

тельности общества вызвал к жизни «экономический империализм», ставший для многих социологов главной эпистемологической проблемой. Решение этой проблемы для социологии означает сохранение ее методологической независи-

мости от экономикса. Найдено ли такое решение? Чтобы ответить на постав-

ленный вопрос, проясним суть «экономического империализма».

36

Одним из главных идеологов «экономического империализма» признан нобелевский лауреат Гэри С. Беккер. Как и положено представителю экономи-

ческой ортодоксии, он исходит из антропологической модели homo economicus,

постулирующей ориентированное на максимизацию полезности поведение че-

ловека в условиях редкости ресурсов и стабильности предпочтений. Однако в отличие от более осторожных своих коллег, он универсализирует данную мо-

дель, утверждая, что она может объяснить любое поведение людей не только внутри, но и за пределами собственно сферы рынка. «Я утверждаю, что эконо-

мический подход уникален по своей мощи, потому что он способен интегриро-

вать множество разнообразных форм человеческого поведения» [9, C. 26]. «Мощь» экономического подхода Гэри С. Беккер продемонстрировал на много-

численных примерах из различных областей жизни общества, начиная с поли-

тики и заканчивая здравоохранением и образованием. Показательна в этом пла-

не его интерпретация мотивов вступления людей в брачные отношения. «Со-

гласно экономическому подходу, человек решает вступить в брак, когда ожидаемая полезность брака превосходит ожидаемую полезность холостой жизни или же дополнительные издержки, возникающие при продолжении поис-

ка более подходящей пары» [9, C. 32].

Удивительная легкость, с какой «экономический империализм» справ-

ляется с любой социальной головоломкой, вызывает у некоторых экономсоцио-

логов недоумение. «Не знаешь, плакать или смеяться, - пишет В.В. Радаев, -

когда, например, говорят о том, что главное при вступлении в брак – это макси-

мизация полезности; или когда, рассуждая о детях, абсолютно серьезно утвер-

ждают, что их основными характеристиками являются цена и качество…» [67,

C. 30].

Однако одного недоумения мало. Избежать участи «сырьевого придатка» экономикса экономическая социология в состоянии только в том случае, если в ее арсенале есть методология, доказавшая свою эффективность.

37

Если Гэри С. Беккер пытается превратить всю жизнь общества в «совер-

шенный рынок», то некоторые социологи призывают «забрать» рынок у эконо-

мистов. В частности, такую цель ставит перед собой профессор социологии Лондонской школы экономии и политических наук Д. Слейтер [73, С. 29-42].

Протестуя против одностороннего понимания мэйнстримом экономической теории рыночных отношений, он в то же время справедливо подвергает крити-

ке и культурологический («культурный») редукционизм. Ограниченность обо-

их подходов Д. Слейтер показывает на примере рекламы. И мэйнстрим, и

культурологический дискурс воспринимают рекламу как явление культуры. «Реклама – одна из форм неценовой конкуренции, когда посредством психоло-

гического или культурного воздействия фирмы пытаются управлять кривой спроса на свои товары, что ведет к отклонению от принципа формальной рациональности» [73, С. 31]. Следствием такой интерпретации становится ис-

ключение рекламной деятельности из неоклассического анализа и, наоборот,

инкорпорирование ее в предметную область культурологии. Последняя, однако,

вообще забывает о коммерческом аспекте рекламы, видя в ней лишь идеологи-

ческий инструмент, поддерживающий функционирование капиталистической системы на глобальном уровне, и «дематериализуя» рыночные отношения и структуры, превращая товары в «знаки». На практике же реклама есть инстру-

мент структурирования рынка и определения потребительной стоимости това-

ров. Рынок не есть нечто данное и неизменное, как считают неоклассики, где производители априори знают своих конкурентов и целевую потребительскую аудиторию. Напротив, постоянно меняя маркетинговые стратегии, производи-

тели с помощью рекламы могут по-разному позиционировать один и тот же то-

вар, переопределяя его потребительские свойства. Следовательно, конкурент-

ная среда и потребительский рынок постоянно меняются. «Вся деятельность рекламистов основана на том, что конкурентная борьба ведется за определение структур рынка, а не внутри них» [73, С. 38]. Потребительские же предпочте-

ния зависят от конкретных культурных условий, которые производителю необ-

38

ходимо учитывать, выбирая ту или иную маркетинговую стратегию. Отсюда,

по мнению Д. Слейтера, возникает потребность в синкретической методологии,

рассматривающей культуру и экономику как две стороны одной медали – соци-

альной практики. Пока такая методология активно используется лишь в этно-

графических исследованиях.

Однако «забрать» рынок у экономистов таким путем Д. Слейтеру вряд ли удастся. По сути, речь идет о маркетинге, который является прикладной, а не фундаментальной наукой. Отсюда возникает тот субъективизм в отношении определения структур рынка. Действительно, с точки зрения отдельного эконо-

мического субъекта его позиция на рынке, как и позиционирование его товара,

может легко измениться, если, например, масло «Джонсон’с бэби», ранее про-

даваемое для ухода за детьми, теперь будет рекламироваться для приготовле-

ния салатов. Вопрос в том, насколько такое смелое решение производителя по-

влияет на общий спрос и предложение на рынках косметических и пищевых ма-

сел, хотя бы в среднесрочной перспективе. Проще говоря, изменение позиции одного субъекта рынка не может служить критерием изменения структуры рынка вообще. Поэтому неоклассическая экономическая теория вполне может игнорировать такие случайности. Правомерность же самой рыночной логики Д.Слейтер под сомнение не ставит.

Впрочем, ряд ведущих западных социологов считают саму по себе логику рынка крайне ущербной. «Недолгим будет, вероятно, нынешнее увлечение не-

которых правительственных кругов Запада вполне определенным видом эконо-

мических доктрин, постулирующих всемогущество рынка», - предсказывает профессор Кембриджского университета, бывший ректор Лондонской школы экономики Э. Гидденс [32, С. 76]. «Что касается меня, - заявляет британский со-

циолог, - то я не верю во всемогущество рынка. Я также считаю маловероят-

ным, что политические стратегии, исходящие из подобных доктрин, окажутся сколько-нибудь долговременными. С исчезновением таких ориентаций забу-

дутся и те грубые, порой разрушительные предрассудки, которые они питали»

39

[32, C. 76]. По мере же отказа от экономических доктрин будет возрастать роль социологических исследований в социальной политике.

Всемирно известный теоретик постиндустриального общества, возглав-

лявший после Т. Парсонса кафедру социологии в Гарвардском университете,

имеющий многочисленные премии и награды, в том числе премию Амери-

канской социологической ассоциации за «исключительный вклад в развитие науки» [50, C. XXIII], Д. Белл противопоставил «экономизированной модели»

общества «социологизированную модель». Первая берет в расчет только прода-

ваемые на рынке блага, которые и считаются «экономическими». Что нельзя продать – не имеет цены, следовательно, нельзя учесть. Но многие блага, не имеющие цены, так называемые «бесплатные блага», жизненно не менее, а то и более необходимы, чем собственно экономические блага (например, чистый воздух). Эти «бесплатные блага» являются общественными. Следовательно,

именно общественные блага не поддаются калькуляции в экономизированной модели. Они считаются «экстерналиями», т.е. побочными эффектами. Отсюда возникает дисбаланс между частными («индивидуальными», по терминологии Д. Белла) и общественными благами: преумножение первых происходит за счет вторых, причем отрицательный эффект превышает положительный. «Одним из важнейших вопросов следующего десятилетия будет определение того, кто должен возмещать подобные издержки и каким путем следует оценивать их размеры. Проблема, какие расходы нужно возложить на виновников подобных издержек, а какие, на законном основании, должно нести общество в целом,

станет одним из труднейших вопросов политической экономии будущего» [10, C. 382]. Социологизированная модель, по замыслу Д. Белла, должна исправить изъяны экономизированной модели, принимая в расчет полезность общественных благ.

К сожалению, крупнейшим теоретиком постиндустриального общества так и не было предложено адекватной концептуальной основы для операциона-

лизации социологизированной модели. Все попытки осуществить теоретиче-

40

скую конвергенцию экономизированной и социологизированной моделей на постиндустриальной основе на практике обернулись экспортом индустриаль-

ных экстерналий из стран передового капитализма в страны периферийного капитализма. Как очень точно подметила Н.Н. Зарубина, «если в период ста-

новления капитализма бедные из разоряющихся деревень уходили в город на фабрики и заводы, то в период глобализации фабрики и заводы уходят из одних регионов мира в другие, где используют местную, более дешевую рабочую силу» [46, C. 222]. В результате широкомасштабной социальной стерилизации

(называемой «глобализацией») страны Запада превратились в охраняемый НАТО постиндустриальный «заповедник» капитализма, где среди «кривых без-

различия» и «изоквант» вольготно себя чувствуют уже знакомые нам «длинно-

шеие жирафы» Кейнса. Жизнь данного «заповедника» стала более точным от-

ражением экономизированной модели, что только поспособствовало укрепле-

нию веры в ее непогрешимость. В странах же периферийного капитализма по-

слушно делали вид, что эта модель безупречно работает и в мировых резерва-

циях индустриальных экстерналий. Момент истины всякий раз настает тогда,

когда Запад пытается перенести социальные практики, обычно реализуемые в экологически и социально стерильных условиях постиндустриального обще-

ства, в страны, которые на сегодняшний день являются лидерами индустриаль-

ного роста. Примером может служить ХХIХ Олимпиада в Пекине, где цивили-

зованный мир, уверовав в собственные экономизированные мифы, решил устроить грандиозный спортивный праздник. Неприятные ощущения, которое испытали иностранные гости при первом же вдохе олимпийского воздуха, так и не смогли затмить ни фантастическое «Птичье гнездо», ни самые передовые технологии, ни успокоительные речи организаторов о том, что смог безвреден.

Говоря о крупных западных социологах, ведущих сегодня арьергардные бои с экономической ортодоксией, конечно, нельзя не упомянуть П. Бурдье.

Последний подверг критике маржинальную революцию в экономической тео-

рии, в результате которой понятие рынка лишилось референта. В реальной дей-