Введение в экономическую философию. Учебное пособие

21

элементам сущности человека…» [37, C. 210]. Редукционизм налицо. Назовем его культурологическим редукционизмом. Итак, «согласно плюралистскому взгляду, глубокое различие культур присуще всей истории человечества и яв-

ляется неискоренимой чертой многих современных обществ, точнее сказать, их большинства» [37, C. 268].

Онтологизировав культурные различия, Дж. Грей отрицает возможность существования какой-либо универсальной модели рыночной экономики. Нет никакой американской, шведской, немецкой, японской и т. д. модели рыночной экономики как примера для подражания. Каждая из них уникальна и не вос-

производима в иной культурной среде. (В скобках заметим, что схожую мысль высказывает и Николь Биггарт [11, C. 49-57]). «…Рыночные институты – это своего рода естественные языки, которым самой природой предназначено быть множественными и разнообразными. Формировать экономическую политику,

основываясь на неявном предположении, будто существует некий единствен-

ный, идеально-типический образец, годный для всего разнообразия рыночных институтов, образец, которому соответствует или должны соответствовать все реально существующие рыночные институты – это все равно, что строить пре-

подавание языка, исходя из того, что все естественные языки постепенно сбли-

жаются с эсперанто» [37, C. 129]. Доказательство естественности различий ры-

ночных форм у Дж. Грея строится на имплицитном признании естественности институтов рынка вообще. Рыночные институты являются атрибутами культу-

ры, а потому они различны так же, как различны сами культуры. Однако здесь обнаруживается логическая несогласованность концепции. Исходя из «плю-

рализма ценностей», нельзя принимать рыночные институты за культурную универсалию. Если быть последовательным, то необходимо признать, что культуры могут «разговаривать» на любом экономическом языке, а не только на языке рынка. «Естественность» рыночных институтов опровергают совре-

менные данные антропологии, социологии и исторической науки [17,

C. 133-135; 72, C. 347-351]. Рынок возникает и постепенно становится на опре-

22

деленной исторической стадии развития экономики, а не есть изначально, не лежит в основании культуры.

Впрочем, «рыночный фундаментализм» относится к «периферии» кон-

цепции Дж. Грея. Следовательно, его опровержение не затрагивает самого

«ядра». Для нас же принципиально важен вопрос, насколько вообще правоме-

рен культурологический редукционизм с научной точки зрения. Тем более что и в нашей стране достаточно тех, кто его исповедует и проповедует.

Итак, требуется выяснить, действительно ли культура подобно природе обладает субстанциальным значением, а культурные различия носят «есте-

ственный» характер. По мнению З. Баумана, «культура наиболее действенна то-

гда, когда она маскируется под природу; когда искусственное оказывается уко-

рененным в самой «природе вещей», необходимой и незаменимой — в том, что не может изменить никакое человеческое решение» [8]. Отсюда и возникает ил-

люзия, будто «…существует некая абстрактная, неосязаемая, неопределенная культура сама по себе, которая и заставляет людей делать что-либо, например,

красить губы, а не уши…» [8]. В действительности же культура не может вы-

ступать в качестве некой «естественной» субстанции. Она не может быть «есте-

ственной», поскольку искусственна по определению, т.е. исторична, а потому противоположна природной субстанции. «Вопреки всем утверждениям сторон-

ников субстанциального понимания культуры, она все же представляет собой не субстанцию, а акциденцию. Она есть творение людей, всегда живущих в об-

ществе, есть продукт общества», - доказывает известный отечественный соци-

альный философ и антрополог Ю.И. Семенов [72, C. 51]. Культурологический редукционизм абсолютизирует понятие культуры, из-за чего культурологиче-

ские концепции приобретают метафизический характер. В этих концепциях,

выражаясь словами А. Дирлика, «история подменяется культурой» [34, С. 79].

Но именно история их и опровергает. Об этом писал еще молодой Г. Лукач: «Слабость и половинчатость таких «смелых мыслителей», как Ницше или Шпенглер, состоит именно в том, что их релятивизм только с виду удаляет из

23

мира абсолютное» [57, C. 270]. Следовательно, в сущности релятивизма абсо-

лютное остается. «Абсолютное есть не что иное, как мыслительная фиксация,

мифологизирующий позитивный поворот мышления, неспособного конкретно постичь действительность как исторический процесс» [57, C. 270].

Таким образом, не вызывает сомнений, что культурологический редукцио-

низм нельзя рассматривать в качестве научно обоснованного методологическо-

го принципа, а применение его в области экономической теории нанесет эконо-

мической науке большой вред, усугубив и без того тяжелое ее положение.

Перейдем теперь непосредственно к рассмотрению взглядов отечествен-

ных экономистов, которые выступают твердыми сторонниками принципа, на-

званного нами культурологическим редукционизмом. Несомненным лидером среди них выступает академик Л.И. Абалкин. Он убежден в том, что у экономи-

ческой науки есть «национальный характер». Следовательно, постановка во-

проса о самоопределении «российской школы экономической мысли» вполне правомерна. «Огромное влияние на самоопределение российской школы эконо-

мической мысли как в отечественной, так и в мировой науке оказали самобыт-

ность и неповторимость сложившейся в нашей стране цивилизации. Ни одна другая цивилизация, если исключить пока плохо изученную специфику азиат-

ской цивилизации, не обладала столь отличными от Запада подходами, нрав-

ственными ценностями, восприятием окружающего мира и места человека в нем. Это не могло не отразиться на культуре и на науке, особенно гуманитар-

ной. То, что признанно на Западе как непреложная истина, снимающая все ограничения как несущественные, совсем иначе и часто принципиально по-ино-

му воспринимается в российской (исконной, а не привнесенной извне) эконо-

мической мысли» [1, C. 30-31].

Сразу же заметим, что Запад никогда не был единой нацией, а поэтому,

если исходить из принципа «национального характера науки», мы должны при-

знать существование там плюрализма «национальных» мнений. Но более суще-

ственно другое: на Западе никогда не было «непреложной истины». Если бы

24

это было так, то не возникла бы там наука, или, возникнув, она тут же выроди-

лась бы в схоластику. Однако научно-технический прогресс, лидером которого является Запад, свидетельствует об обратном.

«Российская школа экономической мысли», по мнению Л.И. Абалкина,

ориентировалась на следующий подход: «Мир хозяйства трактуется не как веч-

ная борьба оптимизирующих индивидов, а как сложный, изначально много-

цветный комплекс взаимодополняющих и тем самым взаимообогащающих про-

цессов, структур, форм организации и методов управления. Телеология не от-

вергается, а взаимодополняется генетикой, государство не отвергается, а орга-

нически сочетается с рынком, общее социальное благо стоит выше индивиду-

ального успеха» [1, C. 31]. Что собственно «российского» в этом подходе -

трудно понять. Например, подобную идеализацию общественно-экономической жизни можно найти и в воззрениях немецкого экономиста, философа-романти-

ка Адама Мюллера (1779-1829), которым сегодня восхищается другой немец-

кий философ и защитник национальной идеи К. Хюбнер [86, C. 155-184]. То,

что такая идеальная картина далека от реальной действительности, вполне оче-

видно. Представлять себе общество, в котором отсутствуют социальные кон-

фликты, которое пребывает в состоянии полной умиротворенности и гармонии,

значит находиться в плену утопических фантазий. Странно другое, а именно:

стремление навязать науке такие идеально-типические представления в каче-

стве цели научного познания. «Наука была призвана впитать в себя такой под-

ход, - пишет Л.И. Абалкин, - и там, где она это делала, ее ждал успех. Где она отступала от этого правила, ее (и страну) ждало разочарование. ХХ век, вклю-

чая его последнее десятилетие, - яркое тому свидетельство» [1, C. 31]. Правиль-

нее было бы сказать, что ХХ век есть категорическое опровержение данного подхода. Если «российская школа экономической мысли сложилась в конце ХIХ – начале ХХ в.» [1, C. 29], то первая мировая война и революции 1905-го и

1917-го годов могут служить показателем ее полной оторванности от реальной действительности и, как следствие, сокрушительного провала. А как можно

25

объяснить с точки зрения данного подхода процессы и явления, наблюдавшие-

ся в стране в 1990-е годы?

Существуют и другие возражения против концепции «российской школы экономической мысли». Во-первых, насколько уместно говорить о существова-

нии «национальной» школы в условиях Российской империи? Проблема в том,

что самой «нации» в Российской империи не существовало. О какой «нации» может идти речь в стране, большая часть населения которой не имела полити-

ческих прав? Подданные, не став гражданами, не могут образовать «нацию».

Против этого можно возразить, сказав, что речь идет не о политическом, но о духовном единстве. Хотя для нас одно от другого неотделимо, тем не менее на-

помним, что большинство населения еще было и безграмотным. Выдавать же невежество за духовное единство – это мракобесие. Во-вторых, насколько пра-

вомерно говорить о существовании научной «школы» как таковой? В одну большую группу Л.И. Абалкин собрал слишком разных мыслителей и ученых:

М.И. Туган-Барановского и Н.Д. Кондратьева, С.Ю. Витте и Д.И. Менделеева,

Н.К. Михайловского и М.М. Ковалевского, В.П. Воронцова и А.И. Васильчико-

ва, Г.В. Плеханова и В.И. Ульянова (Ленина), П.Б. Струве и Н.С. Булгакова,

Д.И. Пихно и А.А. Богданова, А.И. Чупрова и И.И. Янжула, Е.Е. Слуцкого и В.К. Дмитриева, С.Н. Прокоповича и А.Д. Билимовича, А.В. Чаянова и А.Н. Че-

линцева, Л.Н. Юровского и Г.А. Фельдмана. Любопытно, что Д.И. Пихно и А.Д. Билимович представляют «киевское направление в русской политической экономии» [1, C. 18]. Согласятся ли с этим сегодня украинские коллеги Л.И.

Абалкина? Впрочем, этот вопрос больше относится к проблеме

«национальной» специфики, нежели к проблеме «школы». Относительно же проблемы «школы», думается, правильно высказался Л.Д. Широкорад: «Что ка-

сается русских экономистов, перечисляемых Л.И. Абалкиным, то цели, метод и объект исследования они понимали совершенно по-разному. Российская эконо-

мическая мысль конца XIX – начала XX в. была весьма плюралистична, особен-

но в вопросах теоретико-методологического характера. Поэтому говорить о ка-

26

кой-то единой российской школе экономической мысли, как нам представляет-

ся, было бы не совсем точно» [90, C. 54]. Но главное возражение состоит в дру-

гом. Абсолютизируя цивилизационную специфику, превознося культурное своеобразие, мы неизбежно приходим к отрицанию универсальных экономиче-

ских законов и закономерностей. Но предмет науки не может состоять из одних различий. О различиях имеет смысл говорить тогда, когда есть тождество. Не замечая экономического тождества, мы не замечаем собственно «экономиче-

ское». Из поля зрения выпадает сам предмет экономической науки, а поэтому полученные таким образом знания к экономической науке не относятся. Поэто-

му следует согласиться с членом-корреспондентом РАН В.С. Автономовым,

что «привлекательные черты» российской экономической мысли – «…это обо-

ротная сторона отставания России в экономическом развитии и экономическом анализе» [2, C. 120-121]. Таким образом, экономисты, настаивающие на

«национальном» характере науки, могут очень просто впасть в заблуждение,

принимая отсталость (и страны, и науки) за культурное своеобразие.

1.3. Восстание английского Кембриджа

Сегодня многие отечественные экономисты испытывают глубокое разо-

чарование в экономиксе. Но в сложившейся ситуации нет ничего принципиаль-

но нового. В свое время подобные настроения охватили западное экономиче-

ское сообщество, за чем последовала острая научная дискуссия, серьезно под-

портившая репутацию мэйнстрима. Зачинщиком дискуссии стал английский Кембридж, бросивший вызов заокеанскому Кембриджу – Гарвардскому уни-

верситету. Дискуссия затянулась на многие годы (начиная с 1950-х и до 1970-х

гг. включительно) и переросла в широкомасштабное интеллектуальное проти-

востояние, в которое были втянуты с обеих сторон лучшие и блистательные умы мировой экономической науки. Позицию английского Кембриджа отстаи-

вали Дж. Робинсон, Д. Чампернаун, П. Сраффа, Н. Калдор, Дж. Харкорт, Л. Па-

синетти, П. Гареньяни, Дж. Итуэлл и другие. Честь американского Кембриджа

27

защищали нобелевские лауреаты П. Самуэльсон, Р. Солоу, Ф. Модильяне и Дж.Стиглиц, а также выдающиеся английские экономисты М. Блауг и Ф. Хан

[79, С. 29]. Английский Кембридж предпринял интеллектуальную атаку на мэйнстрим (неоклассику) с позиции посткейнсианства (постклассики).

Сегодня, подводя итоги этой дискуссии, С.С. Дзарасов отдает победу англий-

скому Кембриджу: «Неоклассический подход и решения по существу были опровергнуты» [79, C. 125]. Для нас принципиально важно выяснить теоретико-

методологические основы этой победы, поскольку так мы сможем лучше по-

нять, в каком направлении должен продолжаться дальнейший поиск альтерна-

тив.

Существенные различия между постклассикой и неоклассикой обобщил С.С. Дзарасов [79, C. 45-49]. Мы представим эти различия в виде таблицы

(табл. 1.1).

Из таблицы 1.1 видно, что самое главное различие между подходами за-

ключается в определении предмета экономической науки. Так, представитель английского Кембриджа Дж. Харкорт замечает, что «по общему признанию,

современный сценарий более сложен, чем простая триада землевладельцев,

28

капиталистов и рабочих классической стадии. Тем не менее социальные классы являются незаменимым элементом анализа, гораздо более уместным, чем по-

пытка начать с изолированных, максимизирующих полезность экономических агентов с их произвольным исходным распределением ресурсов, между кото-

рыми власть разделена поровну, что в целом характеризует ортодоксальный подход к этим проблемам» [79, C. 72]. Постклассика удаляет из экономической теории антропологическую модель homo economicus, а вместо нее предлагает

социально-классовую модель экономики.

Второе различие, как и остальные, вытекает из первого. Модель homo economicus предполагает, что взаимодействие атомизированных экономических субъектов основывается на предельно правильной (рациональной) ими оценки настоящего и будущего. Это и удерживает экономическую систему в равнове-

сии. Посткейнсианцы же, разделяя принцип «фундаментальной неопределенно-

сти будущего» Дж.М. Кейнса, убеждены в том, что ожидания, возникающие на основании оценки настоящего, не учитывают всех изменений в будущем.

Поэтому результаты действий не соответствуют ожиданиям. Следовательно,

равновесие не может быть имманентным свойством капиталистической (ры-

ночной) экономики. По словам Дж. Робинсон, «равновесие мыслимо лишь в со-

вершенно традиционном хозяйстве, в котором каждый знает, что будет делать любой другой. Но в такой ситуации нет решений, которые надо принимать, и

выбора, который надо сделать» [79, C. 146]. «Субстантивной рациональности» homo economicus посткейнсианство противопоставляет «процедурную рацио-

нальность» [79, C. 380]. Первая абсолютна; вторая относительна, т.е. носит условный, ограниченный характер.

Третье различие заключается в следующем. Неоклассика онтологизирует

редкость экономических ресурсов. Экономическое измерение приобретает только то, что обладает свойством редкости. Homo economicus – это человек,

который озабочен лишь тем, чтобы правильно распорядиться ограниченными по определению экономическими ресурсами. Поэтому акцент в экономическом

29

анализе смещается в область обращения (прежде всего обмена) экономических ресурсов. Дж. Итуэлл отмечает, что «жесткие аналитические ограничения, при-

сущие неоклассической теории, проявляются именно тогда, когда экономисты-

неоклассики пытаются вывести анализ за рамки обмена и расширить его до ис-

следования капиталистического производства, в котором непременно участву-

ют произведенные средства производства» [79, C. 156]. Постклассика же,

напротив, постулирует принцип воспроизводимости ресурсов. Следовательно,

производство, а не обращение есть определяющая сфера экономики. Отсюда вытекает четвертое различие.

Онтологизировав редкость как главный экономический принцип,

неоклассическая модель тем самым консервирует такое положение дел в эконо-

мике, при котором, что бы агенты рынка ни предпринимали, им всегда будет не хватать ресурсов. Следовательно, общество обречено на борьбу за существова-

ние, в которой побеждают сильнейшие. Так увековечивается социал-дарвинист-

ская по своей сути идея laissez-faire. Дж.М. Кейнс в свое время высмеял эту идею, метафорически выразив ее суть. «Если цель жизни – срывать листья с ве-

ток, находящихся как можно выше, то наилучший путь ее достижения – оста-

вить одних длинношеих жирафов; тех же, у кого шеи короче, обречь на голод»

[52, C. 376]. С точки зрения же постклассики, проблема редкости решается путем увеличения производства и более справедливого распределения его результатов.

Итак, в современной экономической теории существует серьезная альтер-

натива мэйнстриму, представленная работами западных экономистов постклас-

сического направления. Предлагаемый ими подход основывается на социально-

классовой модели анализа. Таким образом, мы подходим вплотную к осозна-

нию необходимости изучения экономических процессов и явлений в социаль-

ном измерении. Именно такую задачу перед собой поставила относительно мо-

лодая научная дисциплина – экономическая социология.

30

Вопросы для самоконтроля

1.Являются ли тождественными понятия «экономическая теория» и «эконо-

микс»?

2.Оправдал ли экономикс надежды российского общества на быстрый вы-

ход из глубокого экономического кризиса и процветание?

3.Пригоден ли экономикс для объяснения качественных социально-эконо-

мических трансформаций?

4.Можно ли признать экономикс наукой?

5.С. Амин назвал экономикс «знахарством». Прокомментируйте данное вы-

сказывание.

6.Как объяснить доминирующее положение экономикса в системе обще-

ственных наук?

7.Обогащает ли экономическую теорию культурологический редукцио-

низм?

8.Есть ли у экономической теории «национальный характер»?

9.Существует ли «российская школа экономической мысли»?

10.В чем заключаются основные различия между неоклассической и пост-

классической экономическими теориями?