Введение в экономическую философию. Учебное пособие

11

Заметим, что экономикс сегодня подвергается критике не только в связи с его теоретическим банкротством в постсоциалистических странах. Некоторые западные экономисты доказывают, что проблема заключается не в том, что необходимо сузить область применения данной теории, а в ненаучности самих постулатов, образующих ее теоретическое «ядро». По мнению профессора Уни-

верситета штата Нью-Йорк А. Эйхнера, «единственно, что характеризует науч-

ный подход, так это надежная эпистемология или способ обоснования своих идей» [79, C. 342]. Эпистемология науки, считает он, включает в себя тест на логическую согласованность, а также три эмпирических теста: 1) тест на соот-

ветствие; 2) тест на всеобъемлемость; 3) тест на лаконичность [79, C. 342-344].

Вооружившись этими тестами, А. Эйхнер обратился к проверке основных тео-

ретических конструкций, образующих «ядро» экономикса. Результаты про-

верки выявили их бездоказательность с эмпирической точки зрения [79,

C. 344-348]. Например, «…теоретическая конструкция кривых безразличия столь же метафизична, что и единорог, привидения и «жизненная сила», кото-

рая, как когда-то считалось, могла оживлять людей: нет эмпирических доказа-

тельств наличия подобных явлений» [79, C. 345]. Не более правдоподобными,

чем вымыслы о привидениях и единороге, оказались и концепция изоквант, и

концепция предельной производительности [79, C. 346-347]. На основании по-

лученных результатов тестирования А. Эйхнер приходит к выводу, что эконо-

микс не может считаться наукой.

Всемирно известный экономист, социолог и политолог С. Амин, имею-

щий богатый опыт работы в странах Африки, нисколько не сомневается в том,

что ««чистая» экономика как теория никак не соотносится с реальным миром,

она описывает не реально существующий капитализм, а капитализм вымыш-

ленный. Это даже не полноценная теория последнего. Предпосылки и развитие аргументов не отвечают требованиям логической последовательности. Это всего лишь псевдонаука, которая более смахивает на знахарство, нежели на

12

естественные науки, законам которых она якобы пытается подражать» [4,

C. 14].

Возникает вопрос: если экономикс – это «знахарство», то почему «зна-

харство» стало мэйнстримом, господствующим направлением в экономической теории? И для С.С. Дзарасова [79, С. 23-29], и для С. Амина, и для А. Эйхнера,

идля многих других крупных экономистов ответ очевиден: экономикс стал мэйнстримом именно потому, что выполняет крайне важную идеологическую функцию, выступая «в качестве защитника господствующей политической веры» [79, С. 366], веры в незыблемость и универсальность либеральных ценностей. Одним из догматов этой веры является миф о саморегулирующемся

инаходящемся в оптимальном равновесии рынке [4, С. 21; 79, С. 364-366]. В

этом мифе нет места «бедности» и «эксплуатации», поскольку с ними без труда

(в прямом и переносном смысле) справились «изокванты» в союзе с «кривыми безразличия» и «предельной производительностью» [4, С. 58-59; 56, С. 229], а

правит там Ее Величество «частная собственность» [79, С. 23]. «Экономика,

таким образом, превращается в рассуждения, которые не имеют своей целью познание реальности; ее функцией становится не более чем попытка узаконить капитализм, приписывая ему имманентные качества, которыми он не может обладать. Чистая экономика становится теорией вымышленного мира» [4, C. 21].

Конкретный механизм того, каким образом экономиксу удается удержи-

вать в экономической теории «командные высоты», подробно описан А. Эйх-

нером [79, С. 356-364]. Дело в том, что экономическая наука есть общественная система. Как и любая другая общественная система, она имеет пирамидальную иерархическую структуру (что опять же противоречит исходным посылкам эко-

номикса о социально однородном экономическом пространстве). На ее вершине находятся небольшая горстка экономистов, преподающих по программам уче-

ных степеней в элитных университетах США (Гарвард, МТИ, Чикаго). Эти эко-

номисты и образуют так называемый истеблишмент экономикса. В силу своего

13

высокого социального положения они определяют направления научных иссле-

дований и кадровую политику, производят отбор материалов для публикации и распределяют гранты. Вокруг них образуются феодальные по своему характеру

«свиты», размер которых служит мерой профессионального престижа. В струк-

туре профессии существует жесткое разделение труда по кастовому принципу.

Высшей кастой считаются «теоретики», низшей – «практики». Первые никогда не опускаются на эмпирический уровень (это удел «практиков») и занимаются только тем, что бесконечно состязаются друг с другом в построении все более изощренных математических моделей, нисколько не заботясь о том, связана ли их деятельность с решением реальных экономических проблем. Такая деятельность приводит к тому, что теоретическое «ядро» экономикса обрастает мощным «защитным слоем», состоящем из сложных математических головоломок. Разгадать их «непосвященным» очень сложно, что и придает экономиксу в их глазах видимость науки. Что касается «посвященных», то математический формализм дает им надежное алиби якобы аполитичности экономикса. Тем же, кто, все-таки разгадав головоломки и проникнув в «ядро» экономикса, открыто усомнится в его научности и аполитичности, придется тут же распрощаться с карьерой экономиста. Система устроена таким образом, что на каждом уровне производится мониторинг и отсеивание «скептиков».

Схожее объяснение главенствующей роли экономикса дает и социолог с мировым именем П. Бурдье. «Трудности всякой попытки свободно переосмыс-

лить основания экономики происходит оттого, что экономическая ортодоксия сегодня является несомненно самым сильным дискурсом в социальном мире,

чему способствует, в частности, математическая формализация, придающая ви-

димость строгости и нейтральности. Несмотря на то, что экономическая теория далеко не едина…, она организуется в социальном плане согласно модели длинных цепей бытия (great chain of being)…, где с одного конца помещаются чистые и возвышенные математики, приверженцы теории общего равновесия, а

с другого конца – авторы малых моделей прикладной экономики. Причем пер-

14

вые служат залогом легитимности для вторых, тогда как вторые придают пер-

вым видимость влияния на реалии мира как он есть» [17, С. 175-176].

Другой известный социолог, профессор Университета Норвестерн (Чика-

го) Г. Дерлугьян, сравнивает экономикс с астрологией. «Астрология дает нам,

быть может, очень полезный пример. Напомню, это была удивительно мощная дисциплина, за которой стояли классические авторитеты древности, масса до-

бротных эмпирических данных, накопленных за долгие века, а также стройная логика и математический аппарат. Это было подлинно транснациональное ин-

теллектуальное поле, центры которого располагались на межцивилизационном пространстве от Японии до Самарканда и от Индии до Парижа. Более того, цен-

тры взаимодействовали между собой посредством переводных публикаций. Это была дисциплина с мощной теоретической базой и регулярным престижным применением в политической практике. Едва ли не во всех дворцах и прави-

тельствах прислушивались к экспертному мнению звездочетов. Чем не парал-

лель с современной экономической наукой?» [38, C. 309-310]. Астрология и экономикс имеют между собой не только институциональное, но и эпистемоло-

гическое сходство. «Да, в основе прежнего экспертного знания лежало ныне со-

мнительное (но даже сегодня не для всех) допущение, что наблюдаемое и тео-

ретически предсказуемое движение небесных тел обладает причинно-след-

ственным воздействием на политические и личные выборы людей. В основу неоклассической экономики также заложены аксиомы о том, что сельская яр-

марка может служить прообразом капиталистической экономики, что все в этом мире стремится к равновесию, а человеческое поведение следует неизмен-

ным абстрактным моделям и сродни поведению атомов» [38, C. 310].

Экономикс – господствующее, но не единственное течение в экономиче-

ской теории. Если существует критика экономикса, то должны существовать и альтернативные направления. Далее мы перейдем к их рассмотрению.

15

1.2. Альтернативные направления в экономической теории:

проблема самоопределения

В настоящее время и у нас в стране, и за рубежом ведется активная рабо-

та, направленная на поиск и обоснование альтернативных подходов в экономи-

ческой теории.

Так, уже упоминавшийся нами ранее Я. Корнаи, хотя и не призывает к полному отказу от парадигмы мэйнстрима, но обращает внимание на парал-

лельное существование и развитие рядом с основным направлением так на-

зываемой «системной парадигмы». К «архитекторам» системной парадигмы он относит таких разных авторов, как К. Маркс, Л. фон Мизес, Ф. фон Хайек, К.

Поланьи, Й. Шумпетер и В. Ойкен. Всех их объединяет стремление к системно-

му изучению предмета, выход за узкие дисциплинарные границы какой-либо из общественных наук, внимание к социальным институтам, приверженность принципу историзма, поиск дисфункций изучаемых систем, использование сравнительного метода [54, С. 6-12].

Если Я. Корнаи все-таки старается сохранить единство экономической теории, в чем просматривается его приверженность идеалам философии Про-

свещения с ее универсальными ценностями, то некоторые отечественные эко-

номисты, испытав разочарование в целительных свойствах экономикса, пыта-

ются разорвать единую ткань экономической теории на отдельные «цивилиза-

ционные» лоскутки. Так, по словам В.А. Волконского, «оппозиция двух пара-

дигм векового спора континентальной (или германской) и англосаксонской

(британской и американской) школ остается вполне значимой и для настоящего времени» [30, C. 162]. «Англосаксонская» (или «либеральная») парадигма, счи-

тает ученый, абсолютизирует роль денег и рыночного механизма в экономиче-

ской жизни общества. «Континентальная» (или «альтернативная») парадигма,

напротив, на первое место выдвигает механизм государственного регулирова-

ния и контроля [30, С. 163-172]. К сторонникам последнего направления В.А.Волконский относит Ф. Листа, Й. Шумпетера, В. Леонтьева, В. Зомбарта,

16

Т.Веблена, Р. Моссе, А. Лернера, О. Ланге, Дж.М. Кейнса, Дж. Гелбрейта и Л.Ларуша. Обращает на себя внимание отсутствие в этом списке К. Маркса, что вполне понятно, поскольку для последнего утверждение об определяющей роли государства в капиталистической экономике являлось не моментом истины, а

скорее заблуждением. «Заблуждение есть нечто положительное как уверенное в себе и отстаивающее себя мнение относительно того, что не есть в себе и для себя сущее» [31, C. 396]. Механизм государственного управления и регулирова-

ния не есть в себе и для себя сущее в экономическом аспекте. Государство, со-

гласно марксисткой теории, есть область «надстройки», зависящей от матери-

ального способа производства, но не наоборот. Таким образом, ошибочность типологии В.А. Волконского очевидна. В ее основание положены «поверхност-

ные» критерии, т. е. критерии, определяющие различия между теориями не на уровне сущности, а на уровне «чувственной непосредственности». В результате из типологии выпадает крупнейшее направление экономической мысли – марксизм.

Очевидно, на В.А. Волконского оказала определенное влияние, получив-

шая широкий в научном мире резонанс, идея французского экономиста М. Аль-

бера о существовании двух типов капитализма: 1) «рейнского»/«хорошего» и 2) «англосаксонского»/«плохого» [88, C. 67-68]. Но более существенно то, что типология В.А. Волконского есть следствие вторжения в экономическую тео-

рию цивилизационного подхода. Отечественная экономическая мысль, отверг-

нув материалистическое понимание истории, но убедившись во вредности пре-

тендующих на универсализм либеральных концепций, обратилась к идеалисти-

ческому по своей сути цивилизационному подходу за историософским обосно-

ванием необходимости построения иной экономической парадигмы, адекватной специфическим условиям и потребностям российского общества. С точки зре-

ния же цивилизационного подхода нет принципиальной разницы между А.Сми-

том и К. Марксом. На это указал еще О. Шпенглер. «Что до Маркса, - писал он,

- величайшего противника Адама Смита, то не много стоит попытка громко

17

протестовать против английского капитализма, если при этом всецело пребываешь в плену его представлений и тем самым полностью его признаешь,

желая лишь с помощью иной бухгалтерии перенаправить выгоды его субъектов его объектам» [91, С. 500]. Сторонники же цивилизационного подхода, по-

видимому, хотят оставаться в плену предрассудков, позабыв вообще о

«бухгалтерии» и закрыв глаза на существование капитализма с его «выгодами», «субъектами» и «объектами».

Подобное стремление сегодня демонстрируют многие отечественные экономисты. Для этого им и понадобилась категория «цивилизация». Размы-

тость границ данной категории, что уже само по себе свидетельствует о степени ее научности, делает ее удобным инструментом для спекулятивного теоретизи-

рования в различных областях обществознания, но особенно в таких, чья науч-

ная «зрелость» еще стоит под вопросом. Примером тому могут служить

культурология и геополитика, для которых цивилизационный принцип являет-

ся, пожалуй, единственным оправданием их существования как научных дис-

циплин. Воздвигая цивилизационные барьеры между обществами и культу-

рами, культурология и геополитика, как ни странно, легко проникают в иные области обществознания. Поэтому нет ничего удивительного в том, что сегодня отечественная экономическая наука обращается к этим дисциплинам за «рецеп-

тами» выхода из теоретико-методологического кризиса, тем более что де-

фицита в них нет.

Так, известный российский геополитик А.Г. Дугин считает, что марксизм и классическая буржуазная политэкономия представляют собой две противопо-

ложные по своим целям, но схожие по своей природе «экономические идеоло-

гии». Им он противопоставляет геополитику как мировоззрение совсем иного рода. Если в основе «экономических идеологий» лежит экономический прин-

цип, а их главным субъектом является «человек экономический», то в основе геополитики – географический принцип, а ее главным субъектом провозглаша-

ется «человек пространственный» [41, С. 12-13]. Подчинение экономического

18

принципа географическому, экономики геополитике требует и принятия особой экономической теории – доктрины экономики «третьего пути». Ее отцом-осно-

вателем, по мнению А.Г. Дугина, является Ф. Лист, сформулировавший прин-

ципы «экономической автаркии больших пространств». Внесли свой вклад в развитие этой доктрины также С. Сисмонди, Г. Шмоллер, М. Вебер, В. Зом-

барт, Дж.М. Кейнс, Й. Шумпетер, Ф. Перу, Дж.К. Гэлбрейт, Т. Веблен и другие

[41, С. 279-287]. Даже беглый взгляд на данный список обнаруживает его об-

щее сходство со списком представителей «континентальной» парадигмы, пред-

ставленным В.А. Волконским, что не случайно, поскольку доктрина «третьего пути» должна стать экономическим инструментом борьбы цивилизации, осно-

ванной на сухопутном могуществе («теллурократии»), против цивилизации,

основанной на морском могуществе («талассократии») [41, С. 15-19]. Но здесь обнаруживается противоречие: с точки зрения геополитики существует два пути (закон «фундаментального дуализма»), а с экономической точки зрения – три. Третий - лишний. Этого противоречия А.Г. Дугин как бы не замечает. В

итоге у него «третий путь» подменяет «второй» (марксизм) и становится, как и у В.А. Волконского, единственной альтернативой «первому» (либеральной

«экономической идеологии»). Таким образом становится очевидным, насколько обедняет и искажает экономическую теорию геополитическое измерение. Как относиться к концепциям «третьего пути» в целом? Прекрасный ответ дал Джордж Сорос: «К сожалению, третий путь лишен логики и ясности первых двух, а потому никогда не отличался притягательностью» [76, C. 160]. М. Тэт-

чер в своей книге «Искусство управления государством» не без иронии также выразила свое отношение к концепциям такого рода, указав, что есть «путь ис-

тинный», а есть «путь третий» [80, С. 453].

Однако среди современных экономистов все больше крепнет вера в то,

что пути господни неисповедимы, а потому их может быть и четыре, и пять, и

шесть, и т. д. до бесконечности. Экономических теорий может быть столько,

сколько существует (и существовало) наций, народов (этносов) и культур. Та-

19

ким образом приводится в действие механизм культурного релятивизма, позво-

ляющий культурологическим концепциям проникать в область экономической теории.

Подчинение экономической теории культурологическим императивам имеет ту же самую природу, что и завоевание экономиксом господствующего положения в экономической теории. Культурологическая экспансия оправдыва-

ется крахом так называемого социалистического эксперимента, опиравшегося в теоретическом плане на социально-экономический детерминизм марксизма.

Как утверждает В. Феллер, «…марксисты почти растворили «культуру» в «об-

ществе» и само «общество» почти растворили в его базисе…» [81, C. 206], что якобы трагически и отразилось на исторической судьбе России, став одновре-

менно опровержением самого марксизма. «По сути это был опыт, великий опыт

(исторический эксперимент), целью которого стало решение вопроса о том, что лежит в основе бытия, что лежит глубже к основам бытия: культура (язык, эт-

нические, религиозные нормы, обычаи) или экономические и социальные структуры, редуцированные из экономических первичных потребностей. Ответ был получен – культура, а значит, и сам человек в его душевно-духовной то-

тальности оказался не только сложнее, но и первичнее, базиснее «человека эко-

номического»» [81, C. 381]. Другой российский философ, взявшийся за критику исторического опыта России, А.С. Ахиезер, заявляет, что «любая потребность человека, для того чтобы превратиться в реальную деятельность, должна стать некоторой программой воспроизводственной деятельности, записанной в

(суб)культуре» [7, C. 54]. Поэтому «возникает необходимость рассмотреть культуру как специфическую сферу реальности, имеющую первостепенное зна-

чение для понимания механизмов исторической деятельности – от воспроизво-

дящей общество и государственной до формирующей повседневность» [7, C. 54]. Теперь предлагается с помощью культурологической алхимии совер-

шить обратное превращение «базиса» в «общество», а «общество» - в «культу-

ру». Когда же на «теле» культуры исчезнут последние рудименты обществен-

20

но-экономической природы, то тут же отпадет потребность в методологии об-

щественных наук. Дело в том, что изучать «культуру» можно лишь гуманитар-

ными методами. Поскольку же «экономика» теперь не более чем «экономиче-

ская культура», то и познавать ее необходимо только методами гуманитарных наук (семиотики, лингвистики и т. д.).

Заметим, что призывы к подобным изменениям эпистемологических ори-

ентиров слышатся и на Западе, что, впрочем, свидетельствует не в пользу кон-

цепции культурной самобытности социально-гуманитарного познания. Приме-

ром может служить книга Дж. Грея «Поминки по Просвещению». В ней он от-

мечает, что существуют две разновидности «экономизма» - классический либе-

рализм («экономический фундаментализм») и марксизм. Оба «экономизма» яв-

ляются «вариациями на тему проекта Просвещения», а потому они посту-

лируют универсальную и фундаментальную значимость антропологической мо-

дели homo economicus и игнорируют культурные различия [См.: 37, C. 198-200].

Однако проект Просвещения не выдержал испытания историей. «Вопреки на-

деждам, питавшим мыслителей Просвещения на протяжении всей современной эпохи, мы обнаруживаем на ее закате возрождение этнического и религиозного партикуляризма» [37, C. 280]. Следовательно, «экономический фундамента-

лизм» и марксизм должны быть выброшены из теоретического багажа. Им на смену должен прийти «плюрализм ценностей», или «плюралистский подход»

[37, C. 255-278]. Данный подход вбирает в себя две консервативные идеи: 1)

«главенство культурных форм» и 2) «антиуниверсализм» [37, С. 210-

215]. Первая идея, хотя об этом автор прямо и не говорит, по сути означает замену антропологической модели homo economicus антропологической моделью «человек культурный». Странно то, что если модель homo economicus

Дж. Грей воспринимает как проявление редукционизма, то идею главенства культурных форм он называет «антиредукционизмом». Странность такой ин-

терпретации только усиливается, когда он раскрывает суть второй идеи. По его мнению, она заключается в том, что «…культурные различия принадлежат к