Введение в литературоведение. Хрестоматия

Михаил Леонович ГАСПАРОВ

ФИЛОЛОГИЯ КАК НРАВСТВЕННОСТЬ

Гаспаров М. Л. Филология как нравственность / Гаспаров М. Л. Записи и выписки. М.,

2001. С. 98–100.

Филология – наука понимания. Слово это древнее, но понятие – но вое. В современном значении оно возникает в XVI–XVIII вв. Это время, когда складывалась основа мышления современных гуманитарных наук – историзм. Классическая филология началась тогда, когда человек почувствовал историческую дистанцию между собою и предметом свое го интереса – античностью. Средневековье тоже знало, любило и ценило античность, но оно представляло ее целиком по собственному образу и подобию: Энея – рыцарем, а Сократа – профессором. Возрождение почувствовало, что здесь что то не так, что для правильного представле

А за классической филологией последовали романская, германская, сла вянская; за филологическим подходом к древности и средневековью – филологический подход к культуре самого недавнего времени; и все это оттого, что с убыстряющимся ходом истории мы все больше вынуждены признавать близкое по времени далеким по духу.

Признание это дается нелегко. Мышление наше эгоцентрично, в людях других эпох мы легко видим то, что похоже на нас, и неохотно замечаем то, что на нас не похоже. Гуманизм многих веков сходился на том, что человек есть мера всех вещей, но когда он начинал прилагать эту меру к вещам, то оказывалось, что мера эта сделана совсем не по че ловеку вообще, а то по афинскому гражданину, то по ренессансному аристократу, то по новоевропейскому профессору. Гуманизм многих ве ков говорил о вечных ценностях, но для каждой эпохи эти вечные цен ности оказывались лишь временными ценностями прошлых эпох, уре занными применительно к ценностям собственной эпохи. Урезывание такого рода – дело несложное: чтобы наслаждаться Эсхилом и Тютче вым, нет надобности помнить все время, что Эсхил был рабовладелец, а Тютчев – монархист. Но ведь наслаждение и понимание – вещи раз ные. Вечных ценностей нет, есть только временные, поэтому постигать их непосредственно нельзя (иначе как в порядке самообмана), а можно,

11

лишь преодолев историческую дистанцию; и наводить бинокль нашего знания на нужную дистанцию учит нас филология.

Филология приближает к нам прошлое тем, что отдаляет нас от не

к литературным героям «как к живым людям»; филолог этого права не имеет, он обязан разложить такое отношение на составные части – на отношение автора к герою и наше к автору. Говорят, что расстояние между Гаевым и Чеховым можно уловить интуитивно, чутким слухом (я в этом не уверен). Но чтобы уловить расстояние между Чеховым и нами, чуткого слуха уже заведомо недостаточно. Потому что здесь нужно уметь слышать не только Чехова, но и себя – одинаково со сторо ны и одинаково критически.

Филология трудна не тем, что она требует изучать чужие системы ценностей, а тем, что она велит нам откладывать на время в сторону свою собственную систему ценностей. Прочитать все книги, которые чи тал Пушкин, трудно, но возможно. А вот забыть (хотя бы на время) все книги, которых Пушкин не читал, а мы читали, гораздо труднее. Когда мы берем в руки книгу классика, то избегаем задавать себе простейший вопрос: для кого она написана? – потому что знаем простейший ответ на него: не для нас. Неизвестно, как Гораций представлял себе тех, кто будет читать его через столетия, но заведомо ясно, что не нас с вами. Есть люди, которым неприятно читать, неприятно даже видеть опубликован ными письма Пушкина, Чехова или Маяковского: «ведь они адресованы не мне». Вот такое же ощущение нравственной неловкости, собственной неуместной навязчивости должно быть у филолога, когда он раскрывает «Евгения Онегина», «Вишневый сад» или «Облако в штанах». Искупить

словам своего личного языка, а слова чужого языка прежде всего испы тываем, точно ли и как соответствуют они нашим. Если мы упускаем это из виду, если мы принимаем презумпцию взаимопонимания между пи сателем и читателем, мы тешим себя самоуспокоительной выдумкой. Книги отвечают нам не на те вопросы, которые задавал себе писатель, а на те, которые в состоянии задать себе мы, а это часто очень разные вещи. Книги окружают нас, как зеркала, в которых мы видим только собственное отражение; если оно не всюду одинаково, то это потому, что

12

все эти зеркала кривые, каждое по своему. Филология занимается имен но строением этих зеркал – не изображениями в них, а материалом их, формой их и законами словесной оптики, действующими в них. Это позволяет ей долгим окольным путем представить себе и лицо зеркаль ных дел мастера, и собственное наше лицо – настоящее, неискривленное. Если же смотреть только на изображение («идти по ту сторону слова», как предлагают некоторые), то следует знать заранее, что найдем мы там только самих себя.

За преобладание в филологии спорят лингвистика и литературове дение, причем лингвистика ведет наступательные бои, а литературове дение оборонительные (или, скорее, отвлекающие). Думается, что это не случайно. Филология началась с изучения мертвых языков. Все мы зна ем, что такое мертвые языки, но редко думаем, что есть еще и мертвые литературы, и даже на живых языках. Даже читая литературу XIX века, мы вынуждены мысленно переводить ее на язык наших понятий. Язык в самом широком смысле: лексическом (каждый держал в руках «Сло варь языка Пушкина»), стилистическом (такой словарь уже начат для поэзии XX в.), образном (на основе частотного тезауруса: такие словари уже есть для нескольких поэтов), идейном (это самая далекая и важная цель, но и к ней сделаны подступы).

Только когда мы сможем опираться на подготовительные работы такого рода, мы сможем среди умножающейся массы интерпретаций монолога Гамлета или монолога Гаева выделить хотя бы те, которые возможны для эпохи Шекспира или Чехова. Это не укор остальным ин терпретациям, это лишь уточнение рубежа между творчеством писате лей и сотворчеством их читателей и исследователей.

И еще одно есть преимущество у лингвистической школы перед ли тературоведческой. В лингвистике нет оценочного подхода: лингвист различает слова склоняемые и спрягаемые, книжные и просторечные, устарелые и диалектные, но не различает слова хорошие и плохие. Ли тературовед, наоборот, явно или тайно стремится прежде всего отделить хорошие произведения от плохих и сосредоточить внимание на хоро ших. «Филология» значит «любовь к слову»: у литературоведа такая лю бовь выборочней и пристрастнее. От пристрастной любви страдают и любимцы и нелюбимцы. Как охотно мы воздаем лично Грибоедову и Чехову те почести, которые должны были бы разделить с ними Ша ховской и Потапенко! Было сказано, что в картинах Рубенса мы ценим не только его труды, но и труды всех тех бесчисленных художников, кото

13

рые не вышли в Рубенсы. Помнить об этом – нравственный долг каждо го, а филолога – в первую очередь.

Ю. М. Лотман сказал: филология нравственна, потому что учит нас не соблазняться легкими путями мысли. Я бы добавил: нравственны в филологии не только ее путь, но и ее цель: она отучает человека от ду ховного эгоцентризма. (Вероятно, все искусства учат человека само утверждаться, а все науки – не заноситься). Каждая культура строит свое настоящее из кирпичей прошлого, каждая эпоха склонна думать, будто прошлое только о том и заботилось, чтобы именно для нее поставлять кирпичи. Постройки такого рода часто разваливаются: старые кирпичи выдерживают не всякое новое применение. Филология состоит на такой стройке чем то вроде ОТК, проверяющего правильное использование материала. Филология изучает эгоцентризмы чужих культур, и это ве лит ей не поддаваться своему собственному: думать не о том, как созда вались будто бы для нас культуры прошлого, а о том, как мы сами должны создавать новую культуру.

14

К практикуму МЕТОДОЛОГИЯ СТАТЬИ А. А. АХМАТОВОЙ

“ПОСЛЕДНЯЯ СКАЗКА ПУШКИНА”

Анна Андреева АХМАТОВА

ПОСЛЕДНЯЯ СКАЗКА ПУШКИНА

(в сокращении)

Ахматова А. А. Последняя сказка Пушкина // Анна Ахматова. О Пушкине. Составле

ние, предисловие и примечания Э. Г. Герштейн. М.: Книга, 1989. С. 10–40.

1 «Сказка о золотом петушке» Пушкина сравнительно мало привле

кала внимание исследователей.

В историко литературных статьях и комментариях мы находим очень скупые и неточные сведения о последней сказке Пушкина (1834 г.).

Отсутствие фабулы «Сказки о золотом петушке» в русском и ино странных фольклорах привело к мысли, что эта сказка имеет литератур ный источник.

Однако все поиски в течение последних 20–30 лет не увенчались успехом (1).

Попытки найти источник «Сказки о золотом петушке» в сказках «Тысячи и одной ночи» также кончились неудачей.

Мне удалось найти источник «Сказки о золотом петушке». Это –

и французское двухтомное издание «Альгамбрских сказок» (4).

Еще при жизни Пушкина критика отмечала воздействие Вашингто на Ирвинга на автора «Повестей Белкина» (Н. Полевой в «Московском телеграфе» и анонимный рецензент в «Литературных прибавлениях к “Русскому инвалиду”» в 1831 г.).

15

Вопрос о непосредственном влиянии Ирвинга на Пушкина до сих пор остается открытым (5).

Сам Пушкин упоминает об Ирвинге только один раз в своем пере сказе биографии Джона Теннера (1836 г.).

____________________

1. Указание В. Сиповского (Сиповский В. Пушкин: Жизнь и творчество. СПб., 1907.

С. 470) на сказку Клингера «Le coq d’or» как на источник «Сказки о золотом петуш ке» — совершенно неосновательно.

2. The Alhambra of the New Sketch Book by Washington Irving. Paris, 1832 (W. Galignani).

3.Les contes de l’Alhambra precedes d’un voyage dans la province de Grenade; traduits de Washington Irving par m lle A. Sobry. Paris, 1832 (H. Fournier). T. I—II).

4.№ 1019, «разрезан, помет нет» (см.: Модзалевский Б. Библиотека Пушкина. СПб., 1910.

5.М. П. Алексеев доказал, что «История села Горюхина» Пушкина и «История Нью Йорка» Ирвинга — вещи одного жанра (см.: К истории села Горюхина // Пушкин:

Статьи и материалы. Одесса, 1926. Вып. 2).

2

В20–30 х годах XIX века Вашингтон Ирвинг был очень популярен

вРоссии. Многочисленные переводы его произведений находятся во всех наиболее известных журналах того времени: «Московском телеграфе», «Вестнике Европы», «Атенее», «Сыне отечества», «Телескопе» и «Лите ратурной газете». Поэтому «Альгамбрские сказки» вскоре после того, как были изданы в Париже, сделались предметом обсуждения русских журналов.

Уже в июльском номере «Московского телеграфа», вышедшем в ок тябре 1832 года, появилась первая рецензия на «Les contes de l’Alhambra».

<…>

Перевод одной из «Альгамбрских сказок», о котором рецензент «Московского телеграфа» дал неодобрительный отзыв, был помещен

вIX части «Телескопа» (сентябрь) <…>

Вособом примечании издатель характеризует эту вещь как «народ ную испанскую сказку, обработанную В. Ирвингом».

Обещанный рецензентом «Московского телеграфа» перевод одной из цикла «Альгамбрских сказок» был напечатан в № 21 и 22 (ноябрь). Это перевод «Истории о принце Ахмеде аль Камеле» <…>

Таким образом, «Альгамбрские сказки» были полностью переведе ны на русский язык вскоре после появления английского и французско

16

го изданий. Однако, по неизвестным нам причинам, этот перевод остал ся ненапечатанным (1).

Наконец в «Библиотеке для чтения» 1835 года, в IX томе, где впервые была напечатана «Сказка о золотом петушке», появилась статья «Ва шингтон Ирвинг», представляющая собой перевод из «Revue Britannique» (1834, XII). Здесь дана следующая характеристика «Аль гамбрских сказок»:

«“Альгамбрские повести” непосредственнее принадлежат вымыслу <автор статьи сравнивает «Альгамбру» с «Летописями покорения Грена ды»>; но с романтическими преданиями там смешаны путевые воспо минания, в которых и та же свежесть и та же прелесть, что в описаниях

Sketch Book».

Большая часть «Альгамбрских сказок» – это новеллы о мавритан ских кладах.

В письмах Ирвинга из Альгамбры он неоднократно упоминает о своем проводнике Матео Хименесе, рассказы которого он записал.

Впрочем, сам Ирвинг разоблачает свой метод «воссоздания» народ ных легенд:

«Познакомив... читателя с местностью Альгамбры, я теперь перейду к области чудесных легенд... которые я усердно собирал... пользуясь все возможными рассказами и малейшими намеками, как пользуется ар хеолог несколькими уцелевшими буквами почти стертой надписи, что бы восстановить какой нибудь исторический документ» (гл. «Местные предания») (2).

Кроме цикла новелл о кладах, в книге находятся: легенда «История о трех прекраснейших принцессах» и две пародийные волшебные сказ ки — «Легенда о принце Ахмеде аль Камеле» и «Легенда об арабском звездочете».

_______________________

1.Из цикла «Альгамбрских сказок» были напечатаны: в 1835 г. в «Сыне отечества» (№ 70) — «Альгамбрская роза», в 1836 г. — «Губернатор Манко» («Сорок одна повесть лучших ино странных писателей». Ч. IX). Полный перевод «Альгамбры» был издан в 1879 г.: Ирвинг В. Путевые очерки и картины / Перевел с англ. А. Глазунов. М., 1879. См. также: Наследство Мавра и Арабский Астролог. Испан ские легенды: Соч. В. Ирвинга. М., 1889.

2.19 октября 1830 г. Ирвинг писал из Лондона: «Я закончил три сказки из “Альгамбры” и работал над тремя другими. Долгоруков, про читавший законченные, очень одобритель но о них отзывается, а он по своему знанию страны, тех мест и народа может судить о вер ности местного колорита этих произведений» (The Life and Letters of Washington Irving. T. 1. P. 521). <…>

17

3

Сюжет пародийной «Легенды об арабском звездочете» чрезвычайно сложен, с чудесными происшествиями и со всеми аксессуарами псевдо арабской фантастики, которую сам Ирвинг характеризует как «гарун аль рашидовский стиль».

Этой легенде предпослан небольшой пролог, озаглавленный

«La maison de la Girouette», в котором Ирвинг пытается связать свою сказку с определенным местом – древним мавританским дворцом в Гре наде, якобы разысканным самим автором. Дворец этот назывался La casa del Gallo de Viento, что, по мнению Ирвинга, значит дом Флюгера (по флюгеру в виде мавританского всадника, бывшего на одной из его ба шен). Проф. Б. А. Кржевский указал мне, что такого мавританского дворца в Гренаде нет, флюгер по испански называется jiralda (а не Gallo de Viento) и в VIII веке – время, на которое указывает Ирвинг, – не могло быть арабской архитектуры.

Легенда довольно длинна, и поэтому я ограничусь здесь самым кратким пересказом.

На старого мавританского короля Абен Габуза, «отставного завоева теля», нападают враги.

Арабский звездочет, глубокий старик Ибрагим, наперсник короля, рассказывает ему о талисмане, предупреждающем о нападении врагов (петух и баран из меди), и сооружает другой талисман с тем же назна чением (медного всадника) (1).

Враги Абен Габуза уничтожены.

Талисман снова начинает действовать. Разведчики находят в горах готскую принцессу.

Король влюбляется в принцессу и, исполняя ее прихоти, разоряет Гренаду. Вспыхивает революция.

Звездочет требует девицу в награду за все оказанные королю услуги. Король, давший слово наградить звездочета, отказывается. Проис

ходит ссора звездочета с королем.

Звездочет и принцесса проваливаются в подземное жилище звездо чета, где пребывают и доныне (развязка типа «Барбароссы»).

Талисман перестает действовать. С течением веков он превращается в простой флюгер.

Враги снова нападают на «отставного завоевателя» (2) Абен Габуза. В этой легенде Ирвинг использовал материал своих исторических сочинений, над которыми он работал во время своего пребывания в Аль

18