Лингвокультурология. Практикум
.pdf
пари съедал две тарелки супу и пять бараньих котлет... Говорят, что есть также болезни, когда много едят...»
Половой поставил перед соседом гору блинов и две тарелки с балыком и семгой. Благообразный господин выпил рюмку водки, закусил семгой и принялся за блины. К великому удивлению Пуркуа, ел он их спеша, едва разжёвывая, как голодный...
«Очевидно, болен... – подумал француз. – И неужели он, чудак, воображает, что съест всю эту гору? Не съест и трёх кусков, как желудок его будет уже полон, а ведь придётся платить за всю гору!»
–Дай ещё икры! – крикнул сосед, утирая салфеткой масляные губы. – Не забудь зелёного луку!
«Но... однако, уж половины горы нет! – ужаснулся клоун. – Боже мой, он и всю семгу съел? Это даже неестественно... Неужели человеческий желудок так растяжим? Не может быть! Как бы ни был растяжим желудок, но он не может растянуться за пределы живота... Будь этот господин у нас во Франции, его показывали бы за деньги... Боже, уже нет горы!»
–Подашь бутылку Нюи... – сказал сосед, принимая от полового икру и лук. – Только погрей сначала... Что ещё? Пожалуй, дай ещё порцию блинов... Поскорей только...
–Слушаю... А на после блинов что прикажете?
–Что-нибудь полегче... Закажи порцию селянки из осетрины по-русски и... и... Я подумаю, ступай!
«Может быть, это мне снится? – изумился клоун, откидываясь на спинку стула. – Этот человек хочет умереть! Нельзя безнаказанно съесть такую массу! Да, да, он хочет умереть. Это видно по его грустному лицу. И неужели прислуге не кажется подозрительным, что он так много ест? Не может быть!»
Пуркуа подозвал к себе полового, который служил у соседнего стола, и спросил шёпотом:
–Послушайте, зачем вы так много ему подаёте?
–То есть, э... э... они требуют-с! Как же не подавать-с? – удивился половой.
–Странно, но ведь он таким образом может до вечера сидеть здесь
итребовать! Если у вас у самих не хватает смелости отказывать ему, то доложите метрдотелю, пригласите полицию!
Половой ухмыльнулся, пожал плечами и отошёл.
«Дикари! – возмутился про себя француз. – Они ещё рады, что за столом сидит сумасшедший, самоубийца, который может съесть на лишний рубль! Ничего, что умрёт человек, была бы только выручка!»
71
–Порядки, нечего сказать! – проворчал сосед, обращаясь к французу. – Меня ужасно раздражают эти длинные антракты! От порции до порции изволь ждать полчаса! Этак и аппетит пропадёт к чёрту, и опоздаешь... Сейчас три часа, а мне к пяти надо быть на юбилейном обеде.
–Pardon, monsieur, 2 – побледнел Пуркуа, – ведь вы уж обедаете!
–Не-ет... Какой же это обед? Это завтрак... блины...
Тут соседу принесли селянку. Он налил себе полную тарелку, поперчил кайенским перцем и стал хлебать...
«Бедняга... – продолжал ужасаться француз. – Или он болен и не замечает своего опасного состояния, или же он делает всё это нарочно... с целью самоубийства... Боже мой, знай я, что наткнусь здесь на такую картину, то ни за что бы не пришёл сюда! Мои нервы не выносят таких сцен!»
И француз с сожалением стал рассматривать лицо соседа, каждую минуту ожидая, что вот-вот начнутся с ним судороги, какие всегда бывали у дяди Франсуа после опасного пари...
«По-видимому, человек интеллигентный, молодой... полный сил... – думал он, глядя на соседа. – Быть может, приносит пользу своему отечеству... и весьма возможно, что имеет молодую жену, детей... Судя по одежде, он должен быть богат, доволен... но что же заставляет его решаться на такой шаг?.. И неужели он не мог избрать другого способа, чтобы умереть? Чёрт знает как дёшево ценится жизнь! И как низок, бесчеловечен я, сидя здесь и не идя к нему на помощь! Быть может, его ещё можно спасти!»
Пуркуа решительно встал из-за стола и подошёл к соседу.
–Послушайте, monsieur, – обратился он к нему тихим, вкрадчивым голосом. – Я не имею чести быть знаком с вами, но, тем не менее, верьте, я друг ваш... Не могу ли я вам помочь чем-нибудь? Вспомните, вы ещё молоды... у вас жена, дети...
–Я вас не понимаю! – замотал головой сосед, тараща на француза
глаза.
–Ах, зачем скрытничать, monsieur? Ведь я отлично вижу! Вы так много едите, что... трудно не подозревать...
–Я много ем?! – удивился сосед. – Я?! Полноте... Как же мне не есть, если я с самого утра ничего не ел?
–Но вы ужасно много едите!
–Да ведь не вам платить! Что вы беспокоитесь? И вовсе я не много ем! Поглядите, ем, как все!
Пуркуа поглядел вокруг себя и ужаснулся. Половые, толкаясь и налетая друг на друга, носили целые горы блинов... За столами сидели
72
люди и поедали горы блинов, семгу, икру... с таким же аппетитом и бесстрашием, как и благообразный господин.
«О, страна чудес! – думал Пуркуа, выходя из ресторана. – Не только климат, но даже желудки делают у них чудеса! О страна, чудная страна!».
1886
3. Проанализируйте следующие рассказы М. М. Пришвина и выявите лексические единицы, отражающие русскую действительность.
ПРИШВИН М. М.
—Изобретатель —
Водном болоте на кочке под ивой вывелись дикие кряковые утята. Вскоре после этого мать повела их к озеру по коровьей тропе. Я заметил их издали, спрятался за дерево, и утята подошли к самым моим ногам. Трех из них я взял себе на воспитание, остальные шестнадцать пошли себе дальше по коровьей тропе.
Подержал я у себя этих черных утят, и стали они вскоре все серыми. После из серых один вышел красавец разноцветный селезень и две уточки, Дуся и Муся. Мы им крылья подрезали, чтобы не улетели,
ижили они у нас на дворе вместе с домашними птицами: куры были у нас и гуси.
С наступлением новой весны устроили мы своим дикарям из всякого хлама в подвале кочки, как на болоте, и на них гнезда. Дуся положила себе в гнездо шестнадцать яиц и стала высиживать утят. Муся положила четырнадцать, но сидеть на них не захотела. Как мы ни бились, пустая голова не захотела быть матерью.
И мы посадили на утиные яйца нашу важную черную курицу - Пиковую Даму.
Пришло время, вывелись наши утята. Мы их некоторое время подержали на кухне, в тепле, крошили им яйца, ухаживали.
Через несколько дней наступила очень хорошая, теплая погода,
иДуся повела своих черненьких к пруду, и Пиковая Дама своих – в огород за червями.
– Свись-свись! – утята в пруду.
– Кряк-кряк! – отвечает им утка.
– Свись-свись! – утята в огороде.
– Квох-квох! – отвечает им курица.
Утята, конечно, не могут понять, что значит «квох-квох», а что слышится с пруда, это им хорошо известно.
73
«Свись-свись» – это значит: «свои к своим».
А «кряк-кряк» – значит: «вы – утки, вы – кряквы, скорей плывите!»
Иони, конечно, глядят туда к пруду.
– Свои к своим!
Ибегут.
–Плывите, плывите! И плывут.
–Квох-квох! – упирается важная курица на берегу.
Они все плывут и плывут. Сосвистались, сплылись, радостно приняла их в свою семью Дуся; по Мусе они были ей родные племянники.
Весь день большая сборная утиная семья плавала на прудике, и весь день Пиковая Дама, распушенная, сердитая, квохтала, ворчала, копала ногой червей на берегу, старалась привлечь червями утят и квохтала им
отом, что уж очень-то много червей, таких хороших червей!
–Дрянь-дрянь! – отвечала ей кряква.
А вечером она всех своих утят провела одной длинной веревочкой по сухой тропинке. Под самым носом важной птицы, прошли они, черненькие, с большими утиными носами; ни один даже на такую мать и не поглядел.
Мы всех их собрали в одну высокую корзинку и оставили ночевать в теплой кухне возле плиты.
Утром, когда мы еще спали, Дуся вылезла из корзины, ходила вокруг по полу, кричала, вызывала к себе утят. В тридцать голосов ей на крик отвечали свистуны.
На утиный крик стены нашего дома, сделанного из звонкого соснового леса, отзывались по-своему. И все-таки в этой кутерьме мы расслышали отдельно голос одного утенка.
–Слышите? – спросил я своих ребят. Они прислушались.
–Слышим! – закричали.
И пошли в кухню.
Там, оказалось, Дуся была не одна на полу. С ней рядом бегал один утенок, очень беспокоился и непрерывно свистел. Этот утенок, как и все другие, был ростом с небольшой огурец. Как же мог такой-то воин перелезть стену корзины высотой сантиметров в тридцать?
Стали мы об этом догадываться, и тут явился новый вопрос: сам утенок придумал себе какой-нибудь способ выбраться из корзины вслед за матерью или же она случайно задела его как-нибудь своим крылом и выбросила? Я перевязал ножку этого утенка ленточкой и пустил в общее стадо.
Переспали мы ночь, и утром, как только раздался в доме утиный утренний крик, мы – в кухню.
74
На полу вместе с Дусей бегал утенок с перевязанной лапкой.
Все утята, заключенные в корзине, свистели, рвались на волю и не могли ничего сделать. Этот выбрался. Я сказал:
–Он что-то придумал.
–Он изобретатель! – крикнул Лева.
Тогда я задумал посмотреть, каким же способом этот «изобретатель» решает труднейшую задачу: на своих утиных перепончатых лапках подняться по отвесной стене. Я встал на следующее утро до свету, когда и ребята мои и утята спали непробудным сном. В кухне я сел возле выключателя, чтобы сразу, когда надо будет, дать свет и рассмотреть события в глубине корзины.
И вот побелело окно. Стало светать.
–Кряк-кряк! – проговорила Дуся.
–Свись-свись! – ответил единственный утенок. И все замерло. Спали ребята, спали утята. Раздался гудок на фабрике. Свету прибавилось.
–Кряк-кряк! – повторила Дуся.
Никто не ответил. Я понял: «изобретателю» сейчас некогда – сейчас, наверно, он и решает свою труднейшую задачу. И я включил свет.
Ну, так вот я и знал! Утка еще не встала, и голова ее еще была вровень с краем корзины. Все утята спали в тепле под матерью, только один, с перевязанной лапкой, вылез и по перьям матери, как по кирпичикам, взбирался вверх, к ней на спину. Когда Дуся встала, она подняла его высоко, на уровень с краем корзины. По ее спине утенок, как мышь, пробежал до края – и кувырк вниз! Вслед за ним мать тоже вывалилась на пол, и началась обычная утренняя кутерьма: крик, свист на весь дом.
Дня через два после этого утром на полу появилось сразу три утенка, потом пять, и пошло и пошло: чуть только крякнет утром Дуся, все утята к ней на спину и потом валятся вниз.
А первого утенка, проложившего путь для других, мои дети так и прозвали Изобретателем.
4. Проанализируйте следующие рассказы Шукшина В. М. и выявите особенности авторской лексики.
ШУКШИН В. М.
— Обида —
Сашку Ермолаева обидели.
Ну, обидели и обидели – случается. Никто не призывает бессловесно сносить обиды, но сразу из-за этого переоценивать все ценности человеческие, ставить на попа самый смысл жизни – это тоже, знаете…
75
роскошь. Себе дороже, как говорят. Благоразумие – вещь не из рыцарского сундука, зато безопасно. Да-с. Можете не соглашаться, можете снисходительно улыбнуться, можете даже улыбнуться презрительно… Валяйте. Когда намашетесь театральными мечами, когда вас отовсюду с треском выставят, когда вас охватит отчаяние, приходите к нам, благоразумным, чай пить.
Но – к делу. Что случилось?
В субботу утром Сашка собрал пустые бутылки из-под молока, сказал: «Маша, пойдешь со мной?» – дочери.
–Куда? Гагазинчик? – обрадовалась маленькая девочка.
–В магазинчик. Молочка купим. А то мамка ругается, что мы в магазин не ходим, пойдем сходим.
–В кои-то веки! – сказала озабоченная «мамка». – Посмотрите там ещё рыбу – нототению. Если есть, возьмите с полкило.
–Это дорогая-то?
–Ничего, возьми, – я ребятишкам поджарю.
И Сашка с Машей пошли в «гагазинчик».
Взяли молока, взяли масла, пошли смотреть рыбу нототению. Пришли в рыбный отдел, а там, за прилавком – тётя.
Тётя была хмурая – не выспалась, что ли. И почему-то ей, тёте, показалось, что это стоит перед ней тот самый парень, который вчера здесь, в магазине, устроил пьяный дебош. Она спросила строго, зло:
–Ну, как – ничего?
–Что «ничего»? – не понял Сашка.
–Помнишь вчерашнее-то?
Сашка удивленно смотрел на тётю…
– Чего глядишь? Глядит! Ничего не было, да? Глядит, как Исусик… Почему-то Сашка особенно оскорбился за этого «Исусика». Чёрт возьми совсем, где-то ты, Александр Иванович, уважаемый человек, а тут… Но он даже не успел и подумать-то так – обида толкнулась в
грудь, как кулаком дали.
–Слушайте, – сказал Сашка, чувствуя, как у него сводит челюсть от обиды. – Вы, наверно, сами с похмелья?.. Что вчера было?
Теперь обиделась тётя. Она засмеялась презрительно:
–Забыл?
–Что я забыл? Я вчера на работе был!
–Да? И сколько плотют за такую работу? На работе он был! Да ещё стоит рот разевает: «С похмелья!» Сам не проспался ещё.
Сашку затрясло. Может, оттого он так остро почувствовал в то утро обиду, что последнее время наладился жить хорошо, мирно, забыл даже
76
когда и выпивал… И оттого ещё, что держал в руке маленькую родную руку дочери… Это при дочери его так! Но он не знал, что делать. Тут бы пожать плечами, повернуться и уйти к чёрту. Тётя-то уж больно того – несгибаемая. Может, она и поняла, что обозналась, но не станет же она,
всамом деле, извиняться перед кем попало. С какой стати?
–Где у вас директор? – самое сильное, что пришло Сашке на ум.
–На месте, – спокойно сказала тётя.
–Где на месте-то? Где его место?
–Где положено, там и место. Для чего тебе директор-то? «Где директор»! Только и делов директору – с вами разговаривать! – тётя повысила голос, приглашая к скандалу других продавщиц и покупателей, которые постарше. – Директора ему подайте! Директор на работу пришёл, а не с вами объясняться. Нет, видите ли, дайте ему директора!
–Что там, Роза? – спросили тётю другие продавщицы.
–Да вот директора – стоит требует!.. Вынь да положь директора! Фон-барон. Пьянчуги.
Сашка пошёл сам искать директора.
–Какая тётя… похая, – сказала Маша.
–Она не плохая, она… – Сашка не стал при ребенке говорить, какая тётя. Лицо его горело, точно ему ни за что ни про что – при всех! – надавали пощёчин.
В служебном проходе ему загородил было дорогу парень-мясник.
–Чего ты волну-то поднял?
Но ему-то Сашка нашёл, что сказать. И, видно, в глазах у Сашки стояло серьёзное чувство – парень отшагнул в сторону.
–Я не директор, – сказала другая тётя, в кабинете. – Я – завотделом. А в чём дело?
–Понимаете, – начал Сашка, – стоит… и начинает – ни с того ни
ссего… За что?
–Вы спокойнее, спокойнее, – посоветовала завотделом.
–Я вчера весь день был на работе… Я даже в магазине-то не был! А она начинает: я, мол, чего-то такое натворил у вас в магазине. Я и в магазине-то не был!
–Кто говорит?
–В рыбном отделе стоит.
–Ну, и что она?
–Ну, говорит, что я что-то такое вчера натворил в магазине. Я вчера и в магазине-то не был.
–Так что же вы волнуетесь, если не вы натворили? Не вы и не вы – и всё.
77
–Она же хамить начала! Она же обзывается!..
–Как обзывается?
–Исусик, говорит.
Завотделом засмеялась. У Сашки опять свело челюсть. У него затряслись губы.
–Ну, пойдёмте, пойдёмте… что там такое – выясним, – сказала завотделом.
И завотделом, а за ней Сашка – появились в рыбном отделе.
–Роза, что тут такое? – негромко спросила завотделом.
Роза тоже негромко – так говорят врачи между собой при больном – о больном же, ещё на суде так говорят и в милиции – вроде между собой, но нисколько не смущаются, если тот, о ком говорят, слышит, – Роза негромко пояснила:
–Напился вчера, наскандалил, а сегодня я напомнила – сделал вид, что забыл. Да ещё возмущённый вид сделал!..
Сашку опять затрясло. Он, как этот… и трясся всё утро, и трясся. Нервное желе, ёлки зелёные. А затрясло его опять потому, что завотделом слушала Розу и слегка – понимающе – кивала головой. И Роза тоже говорила не зло, а как говорят про дела известные, понятные, случающиеся тут чуть не каждый день. И они вдвоём понимали, хоть они не смотрели на Сашку, что Сашке, как всякому на его месте, ничего другого и не остаётся, кроме как «делать возмущённый вид».
Сашку затрясло, но он собрал все силы и хотел быть спокойным.
–А при чём здесь этот ваш говорок-то? – спросил он.
Завотделом и Роза не посмотрели на него. Разговаривали.
–А что сделал-то?
–Ну, выпил – не хватило. Пришёл опять. А время вышло. Он – требовать…
–Звонили?
–Любка пошла звонить, а он, хоть и пьяный, а сообразил – ушёл. Обзывал нас тут всяко…
–Слушайте! – вмешался опять в их разговор Сашка. – Да не был я вчера в магазине! Не был! Вы понимаете?
Роза и завотделом посмотрели на него.
–Не был я вчера в магазине, вы можете это понять?! Я же вам русским языком говорю: я вчера в этом магазине не был!
Роза с завотделом смотрели на него, молчали.
–А вы начинаете тут!.. Да ещё этот разговорчик – стоят, вроде им всё понятно. А я и в магазине-то не был!
А между тем сзади образовалась уже очередь. И стали раздаваться голоса:
78
–Да хватит там: был, не был!
–Отпускайте!
–Но как же так? – повернулся Сашка к очереди. – Я вчера и в мага- зине-то не был, а они мне какой-то скандал приписывают! Вы-то что?!
Тут выступил один пожилой, в плаще.
–Хватит, – не был он в магазине! Вас тут каждый вечер – не пробьёшься. Соображают стоят. Раз говорят, значит, был.
–Что вы, они вечерами никуда не ходят! – заговорили в очереди.
–Они газеты читают.
–Стоит – возмущается! Это на вас надо возмущаться. На вас надо возмущаться-то.
–Да вы что? – попытался было ещё сказать Сашка, но понял, что – бесполезно. Глупо. Эту стенку из людей ему не пройти.
–Работайте, – сказали Розе из очереди. – Работайте спокойно, не обращайте внимания на всяких тут…
Сашка пошёл к выходу. Покупатель в плаще послал ему в спину последнее:
–Водка начинает продаваться в десять часов! Рано пришёл! Сашка вышел на улицу, остановился, закурил.
–Какие дяди похие, – сказала Маша.
–Да, дяди… тёти… – пробормотал Сашка. – Мгм… – он думал, что бы сделать? Как поступить? Оставлять всё в таком положении он не хотел. Не мог просто. Его опять трясло. Прямо трясун какой-то!
Он решил дождаться этого, в плаще. Поговорить. Как же так? С какой стати он выскочил таким подхалимом? Что за манера? Что за проклятое желание угодить продавцу, чиновнику, хамоватому начальству?! Угодить во что бы то ни стало! Ведь сами расплодили хамов, сами! Никто же нам их не завёз, не забросил на парашютах. Сами! Пора же им и укорот сделать. Они же уже меры не знают… Так примерно думал Сашка. И тут вышел этот, в плаще.
–Слушайте, – двинулся к нему Сашка, – хочу поговорить с вами… Плащ остановился, недобро уставился на Сашку.
–О чём нам говорить?
–Почему вы выскочили заступаться за продавцов? Я правда не был вчера в магазине…
–Иди, проспись сперва! Понял? Он будет ещё останавливать… «Поговорить». Я те поговорю! Поговоришь у меня в другом месте!
–Ты что, взбесился?
–Это ты у меня взбесишься! Счас ты у меня взбесишься, счас…
Яте поговорю, подворотня чёртова!
79
Плащ прошуршал опять в магазин – к телефону, как понял Сашка. Заговор какой-то! Сашка даже слегка успокоился. И решил не ждать милиции. Ну её… Один, может, и дождался бы – интересно
даже: чем бы всё это кончилось?
Они пошли с Машей домой. Дорогой Сашка всё изумлялся про себя, всё не мог никак понять: что такое творится с людьми?
Девочка опять залопотала на своём маленьком, смешном языке. Сашку вдруг изумило и то, что она, крохотуля, почему-то смолкала, когда он объяснялся с дядями и тётями, а начинала говорить лишь после того и говорила, что дяди и тёти – «похие», потому что нехорошо говорят с папой. Сашка взял девочку на руки, прижал к груди. Что-то вдруг аж слеза навернулась.
– Кроха ты моя… Неужели ты всё понимаешь?
Дома Сашка хотел было рассказать жене Вере, как его в магазине… Но тут же и расхотелось…
–А что, что случилось-то?
–Да, ладно, ну их. Нахамили, и всё. Что – редкость диковинная? Но зато он задумался о том человеке в плаще. Ведь — мужик, долго
жил… И что осталось от мужика: трусливый подхалим, сразу бежать к телефону – милицию звать. Как же он жил? Что делал в жизни? Может, он даже и не догадывается, что угодничать – никогда, нигде, никак – нехорошо, скверно. Но как же уж так надо прожить, чтобы не знать этого? А правда, как он жил? Что делал? Сашка часто видел этого человека, он из девятиэтажной башни напротив… Сходить? Спросить у кого-нибудь, из какой он квартиры, его, наверно, знают…
«Схожу! – решил Сашка. – Поговорю с человеком. Объясню, что правда же эта дура обозналась – не был я вчера в магазине, зря он так – не разобравшись, полез вступаться… Вообще поговорю. Может, он одинокий какой».
–Пойду сигарет возьму, – сказал жене Сашка.
–Ты только из магазина!
–Забыл.
–Посмотри, может, мясо ничего? Если плохое, не бери – для ребятишек. Не могу ничего придумать. Надоела эта каша. Посмотри, может, чего увидишь.
–Ладно.
…Один парнишка узнал по описанию:
–Из тридцать шестой, Чукалов.
–Он один живёт?
–Почему? Там бабка тоже живёт. А что?
–Ничего. Мне надо к нему.
80