Интеллектуалы и модернизация. Монография

сталинский политический ампир в XX веке обо-

значал политическую программу большого пространства, уничтожающего капиталистические формы неравенства, а сегодня Россия, несмотря на сохранившуюся территорию, организуется как малое пространство, в котором капиталистическое неравенство приобрело этический, эстетический и почти религиозный смысл.

В первом случае речь идет о представлении, увязывающем достаток и достоинство, во втором – о гламуре, наконец в третьем – о чудодейственных функциях денег как «лекарства от всего».

Сталинский политический ампир основывался на предположении о том, что уничтожение капиталистических форм неравенства (механизма эксплуатации) гарантирует социальную справедливость. Сегодняшний ультрабуржуазный стиль в политике предполагает нечто другое: воссоздание и усовершенствование системы эксплуататорского труда принимается за гарантию свободы для всех и каждого. При этом современная ультрабуржуазная политика сталкивается с той же, по сути, ошибкой, что и сталинский политический ампир:

уничтожение эксплуатации не ведет к справедливости, ее совершенствование не оборачивает-

ся свободой.

Новый интеллектуальный класс занимает в системе производства нишу, сопряженную с созданием инновационных проду-

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ И МОДЕРНИЗАЦИЯ 31

ктов, которые наделены особым статусом: они служат не столько воплощением, сколько продолжением оригинальных идей (идеи больше не усовершенствуют предметы, наоборот – предметы позволяют идеям приобрести оптимальную эргономику).

Интеллектуальный класс – пролетариат интеллекта, когнитариат.

Деловая активность интеллектуального класса строится прежде всего на капитализации знания и признания. Все это делает интеллектуальный класс наиболее чувствительным к свободным условиям существования и наиболее уязвимым к эксплуатации (не только в качестве ее объекта, но и в качестве субъекта).

Прибавочным продуктом в процессе эксплуатации когнитариата выступают идеи. Эксплуатация интеллектуального класса оборачивается невиданным концептуальным усовершенствованием всей системы эксплуатации, благодаря чему она превращается в максимально незаметный инструмент экономической власти, организованной по принципу всеобщей круговой поруки. Одновременно эксплуатация когнитариата оборачивается присвоением квинтэссенции продукта – его «идеи» (цифровой «постмодернистский» капитализм допускает только один способ существования идей – когда они адаптированы к любому «носителю» и свободны от принципа авторства).

Социально-экономическая роль когнитариата достаточно драматична: с одной стороны, он в наибольшей степени страдает от развития эксплуатационных техник власти, с другой – его деятельность неотделима от их развития. В каком-то смысле эксплуатация, построенная на присвоении идей, становит-

ся злокачественным перерождением того «общего дела», которым выступают творчество и свободное мышление, инициируемые интеллектуальным классом. В этом контексте

республиканизм приобретает не только политическое, но прежде всего социально-экономиче- ское значение: как инструмент противопоставления практик свободы и «креативной» эксплуатации, которые в обществе потребления почти невозможно различить.

КУЛЬТУРНАЯ ПОЛИТИКА

Классический тренд культурной политики на протяжении последних 20 лет предполагал ровно одно: попытку утилизации советского наследия под знаком возвращения к истинным ценностям. Советское маркировалось как преходящее, несоветское или антисоветское – как вечное и незыблемое. Развитие поп-культуры предполагало реализацию более интересного тренда: советская культура в том ее варианте, который был скроен в послевоенном сталинском СССР, была приравнена к эстрадному и околоэстрадному искусству.

Позднесталинский стиль можно идеологически и эстетически обозначить как левый консерватизм. Эмблемой его служат финальные кадры фильма Григория Александрова «Русский сувенир», в которых героиня Л. Орловой, работающая настройщицей кремлевских курантов, объясняет иностранному олигарху преимущества советского строя не на

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ И МОДЕРНИЗАЦИЯ 33

фоне кумачовых полотен, а на фоне многофигурных святоликих фресок Успенского собора Московского Кремля. Культурно-идеологический гибрид свидетельствовал о преемственности старой и новой истории России, обеспечиваемой советской моделью исторической сборки на основе методологии формационной марксистской историографии. Однако деградация описанной системы образов привела к возникновению эффекта «эстрадного патриотизма», обеспечившего зомбиподобную живучесть советской культуры после конца советской власти.

Советский проект не просто олицетворял будущее, без которого прошлое превращается в мертвый груз, но обеспечивал неотвратимость его наступления, которая совмещала в себе экономический детерминизм и религиозный провиденциализм. Соединение двух последних факторов обеспечивало фирменный эффект «уверенности в завтрашнем дне».

Модернизация 1990-х осуществлялась по логике вестернизации и «догоняющего развития». С точки зрения этой логики прежняя «уверенность в завтрашнем дне» и весь советский проект в целом должны были стать формами ложного завета, который следует предать забвению. Характерно, что этому предшествовало сведение советских практик «строительства коммунизма» к набору ценностей. Даже констатация того, что этими ценностями «нельзя поступиться», означала присвоение им плавающих котировок (особенно ощутимых на фоне позиционирования горбачевского криптоуниверсализма). Распад Советского Союза стал не столько геополитической катастрофой, сколько катастрофой ценностного сознания, превратившего в предмет капитализации прежде дармовые и заповедные тайники душ.

Не последнюю роль в этой путанице сыграла интеллигенция, которая обманулась сразу по двум пунктам: во-первых, не

учтя, что универсализм сам всегда есть изнанка местных отношений и условий, во-вторых, недооценив, насколько эластична любая универсалистская идеология, взращенная в тепличных условиях (рыночное доктринерство вместило в себя будущую олигархию, а олигархия не оставила интеллигенции ни малейшего шанса на выживание).

Модернизация, последовавшая за распадом СССР, обозначила не столько смену ценностных систем, сколько подмену ценностей интересами, обозначившими рыночный фундаментализм как полновластие идеологии выгоды.

Путинская модернизация «нулевых» обозначила возвращение к советскому завету в форме технократического культа проектного мышления, преемственного практике косыгин- ско-андроповского «инженерно-технического» реформизма. Однако этот культ воздвигался по модели «проект ради проекта» (аналогичной принципам искусства ради искусства), то есть по модели принципиальной антисубстанциальности конструирующего усилия, обходящегося без субъекта (предмета) своего применения (единственным исключением, связанным с попыткой указать на субстанцию путинизма, стала концепция «суверенной демократии»).

Все это привело к гипертрофии бюрократической власти, обеспечившей себе с момента образования партии «Единая Россия» гражданско-политическое измерение существования (которое фактически отсутствовало в Советском Союзе). Процесс консолидации бюрократии и превращения ее в общенациональную партию несколько лет назад я уже описывал как попытку «породить нацию из духа администрации». Сегодня следует добавить, что всевластие бюрократии, раздувшейся до размеров «нации внутри нации», блокировало становление как нацио- нально-государственных, так и гражданско-политических форм

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ И МОДЕРНИЗАЦИЯ 35

идентичности. Результатом бюрократического отекания национального тела явилась деградация не только чиновничества, но и оппозиции, статус которой приобрели контркультурные группировки и вожди, лишенные сколько-нибудь оригинального представления о политическом будущем.

Вообще все, что за последние 20 лет имело в России оотношение к политике в области культуры, оказывалось на поверку эстетизацией политики: начиная от монументально-эпического стиля вертикали власти и заканчивая ироническим стилем романа «Околоноля» или фильма «День выборов»...

Медведевский период наметил курс на реконструкцию ценностного сознания. На практике это обозначило ностальгию по эстетике перестройки при относительно успешном избегании воспроизведения характерного для нее политического стиля (лавирование между поляризующимися силами на грани достижения предельного дисбаланса). Политический стиль Медведева в действительности противоположен горбачевскому: он связан не с поляризацией сил и культом «Другого» в политике (что рано или поздно оборачивается капитулянством), а с политико-эстетической стерилизацией оппонентов и оппозиций, приобретающих черты коллективного фрика.

Сегодняшние либерал-консерваторы – хранители ценностного сознания и базирующейся на нем рациональности (феномен «изряднопорядочности»). Однако именно ценностная, а не целевая рациональность стала у нас, вопреки Веберу, условием, позволяющим присягать на верность любой

хунте и продавать себя на каждом углу. Подобная стратегия нередко маркируется как единственное проявление культурной политики, дополняющееся по вкусу китчевым политическим православием (Михалков, Глазунов и другие) или не менее китчевыми попытками превратить политправославие в объект поп-арта (черная икра в окладах, Ленин с головой Микки-Мауса и проч.).

Итог современной культурной политики: культурой может называться все что угодно или – в порыве обличения деградации – не называться ничего (а это то же самое, что делать культуру равновеликой миру), но не то, что может отсылать к какой-либо по-настоящему общенациональной форме мыидентичности. Вопрос о мы-идентичности признается либо неуместным (подозрения в ложном солидаризме и фашизации дискурса), либо давно (или даже изначально) решенным в результате комплекса бюрократических «мероприятий», а следовательно, еще более неуместным.

Новый интеллектуальный класс – это социальная группа, исходящая из того, что культурная политика не является побочным продуктом политического процесса, а определяется как «внутренняя политика» общества, нуждающегося в культуре не только как в хранилище (или, наоборот, механизме утилизации прошлого), но и как в структуре, которая стимулирует творческую дерзость и вкус, организует коллективное восприятие и воображение. Способность к интерпретации своего существования в категориях прекрасного – критерий дееспособности культуры, способность описывать себя в категориях возвышенного – свидетельство того, что она приобрела провиденциальный смысл.

С развитием культуры связано также искусство драматизации политики.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ И МОДЕРНИЗАЦИЯ 37

Без такой драматизации политика превращается

в бледную копию самой себя, не будучи в состоянии вместить в себя неопределенность и риск, с которыми связаны ее собственные ставки.

Попытки планирования современной культурной политики связаны сегодня со стремлением создать «важнейшее из искусств», столь же адекватное духу эпохи, как в советские времена – кино (соединявшее «социальную» роль с судьбой). Таковы, к примеру, попытки М. Гельмана, который обнаруживает такое «важнейшее из искусств» в деконструкции, сводящейся больше к политической, чем эстетической ревизии символических форм, служивших олицетворением советской власти (пример этого – переименование памятника Ленину в памятник актеру Щукину, сыгравшему Ленина).

Вместо этого следует изменить само содержание культурной политики, которая должна пониматься как светское выражение местных обрядов и культивация светской религии

(пример: акция «Вместе в строю» – потомки погибших на войне и ветеранов осуществляют шествие с их портретами). Дополнением к этому может служить метафизическое краеведение (исследование каждой территории как особой формы экзистенциальной предельности).

Эстрадный патриотизм как концентрированное выражение национального масскульта исчерпал себя и уже сегодня может уступить место культурным трендам импортозамещающей демократии. Такими трендами могут стать:

•во-первых, проекты национальных гаджетов,

•во-вторых, производство стилежизневой атрибутики – предметов интерьера и утвари («ИКЕА по-русски»).

Социализация в эпоху общества потребления происходит через вещи, потребительная стоимость которых неотделима сегодня от способности выступать в качестве медиа, то есть в качестве канала коммуникации для сообщества обладателей товарных объектов. Интеллектуальный класс, с одной стороны, главный создатель таких вещей-медиа, а с другой – их главный потребитель.

Превращение России в один из центров производства вещей-медиа – не менее важная задача, чем создание у нас еще одного аналога Кремниевой долины

(наряду с другими аналогами, которые представлены доставшимися в наследство от Советского Союза наукоградами).

УРБАНИСТИКА

Колонизация выступает способом воспринять навыки номадических культур, сохраняя верность принципу оседлого существования. Проще говоря, колониальная политика – это способ создать цивилизацию скорости.

Известно, что для того, чтобы сохранять присутствие в истории (устоять), необходимо двигаться. Цивилизация скорости представляет собой способ оптимизировать участие в исторической гонке. Состояние покоя обеспечивает более интенсивные формы движения (становления), чем попытки это становление ускорить. Для этого нужно только одно:

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ И МОДЕРНИЗАЦИЯ 39

обеспечить себе роль системы координат для любой системы движения.

Цивилизация скорости присваивает себе функции времени, о котором еще Аристотель писал как об общей мере движения. Цивилизация скорости – Запад. Но одновременно Запад – и цивилизация абсолютного покоя (смерти). Власть Запада основана на способности поставить в зависимость от себя любую форму становления.

Верно и обратное: «Запад» существует как эффект извлечения прибавочной стоимости из того, что претерпевает становление. В этом состоит экономический аспект западного колониализма: переводить становление в рост. Рост чего бы то ни было (например, богатства) не «естественный» атрибут становления, а результат приведения в действие механизма стяжательства на любой из форм исторического участия (которая и есть не что иное, как шанс чем-то стать).

В этом смысле вся конструкция всемирной истории зиждется, во-первых, на монополизации доступа к историческому участию, во-вторых, на трансформации становления в рост, когда развитие превращается в способ получения «прибытка». Трансформация становления в рост требует ускорения, к которому Запад подталкивает незападные культуры. Незападные культуры воспринимают экзогенные позывы к ускорению как эндогенное требование модернизации.

Такова система классического колониализма. Она применялась (и применяется) по отношению к России. Однако и Россия применяла колониальные техники господства, хотя они никогда не работали таким образом, чтобы появились основания считать Россию полноправной частью «Запада».

Суммируя, можно отметить две примечательные особенности:

• во-первых, Россия, как и Запад, осуществляла колонизацию;