Интеллектуалы и модернизация. Монография

Современность – это не веяние или свойство, не статус и не тренд. Это организованная коллективная способность управлять будущим.

Реализация этой способности оборачивается большими издержками: любой аспект повседневности оказывается чреват неопределенностью и риском, несчастье и «злой рок» превращаются в предмет статистики, невозможность противостоять ускорению происходящего сопутствует каждому человеческому шагу. При этом способность к управлению будущим связана с достижением автономии, причем не столько интеллектуальной, о которой так заботился И. Кант, или политической, о которой так пекся К. Шмитт, сколько автономии исторического участия. Именно современность (модернити) открывает нам, что даже присутствие на задворках истории является предметом борьбы, целью которой в конечном счете выступает определение облика самой истории.

УСКОРЯТЬ ИЛИ ЗАМЕДЛЯТЬ?

Предметом подлинной «борьбы за историю» служат не только интенсивные формы исторического участия (приписываемые так называемым горячим обществам), но и его традиционалистские формы, организованные в рамках канонизации социокультурного наследия и культивации прецедента. Стоит напомнить, что

традиция как ресурс, открывающий возможность неограниченного использования исторического опыта и памяти, возникает в рамках романтизма (и, соответственно, то же в эпоху модерна).

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ И МОДЕРНИЗАЦИЯ 11

Одновременно традиция – это совокупность способов продуктивно противостоять неконтролируемому ускорению времени, а значит, всем проявлениям риска и неопределенности, с влиянием которых сопряжена жизнедеятельность западных обществ проектного типа. Модернизировать модель «догоняющей модернизации» – значит воспринять традицию как стратегическое решение, позволяющее управлять временем не только ценой повышения ставок его интенсивности, но и ценой их понижения. Именно

традиция позволяет освободиться от наивного модернистского комплекса, в соответствии с которым время (и в особенности будущее) воспринимается как сырье, не способное закончиться даже в самой отдаленной перспективе.

России следует связать нынешнюю фазу своей модернизации не с ролью страны, овладевающей устаревшими и небезопасными технологиями ускорения времени, а с ролью альтернативной цивилизационной модели, в которой преобладает искусство отсрочки и замедления.

С ростом издержек «цивилизации скорости» (Вирильо) запрос на искусство не только ускорять, но и замедлять социальные процессы будет только расти. Уже сейчас такие явления, как массовый дауншифтинг, городской неолуддизм, а также отказ от современных средств связи и апгрейда компьютерных точек свидетельствует о том, что чередование ускорения и замедления превратится в доминанту наступающей эпохи.

Эти тенденции не могут не найти отклика в

русской культуре, однако для того, чтобы они были учтены, недостаточно прибавить к слову «модернизация» эпитет «консервативная».

Необходимо оценить то, что Россия, как ни одна другая страна в мире, испытала на себе участь полигона модернизационных проектов разного срока давности. И не просто испытала, а самым причудливым образом отразила это в конфигурациях своей исторической памяти, а значит, не только на механизмах вытеснения, накопления и структурирования информации, но и на разграничении социальных функций «старого» и «нового», «теперь» и «прежде».

Модернизация – дидактическое начинание, связанное с реформой всей системы социализации. Особенность нынешней модернизации России состоит в том, что она может состояться лишь при условии извлечения уроков из всех прежних модернизаций.

Для извлечения этих уроков необходимо прояснить отношения культуры и памяти, поскольку коллективное бессознательное России довлеет над ней тем больше, чем менее продуктивной является интерпретация его содержания. В каком-то смысле само понятие исторической памяти применительно к России является синонимом, с одной стороны, нестабильности ее культурных кодов (которые либо невозможно считать, либо считываются абсолютно полярными способами), а с другой – превращения нашей страны в заповедную территорию не только ее собственного, но и «всемирно-исторического» прошлого.

Избыточное доверие к будущему, укорененное в отечественной политической культуре, пред-

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ И МОДЕРНИЗАЦИЯ 13

ставляет собой обратную сторону постоянной

ревизии дел и помыслов былых времен.

Однако отечественная культура устроена сегодня таким образом, что чем больше переоценивается прошлое, тем большим иммунитетом наделяются его итоги (независимо от их оценки). Поляризация оценок прошлого лишь подтверждает бесспорность авторитета мертвых, которые и в качестве призраков не только жизнеспособнее многих ныне живущих, но ещё и с невероятным азартом пеленают их по рукам и ногам. (Бесспорный лидер этой ватаги мертвецов – Иосиф Виссарионович Сталин.) Более того, столь парадоксальный статус прошлого превращает его в склепообразный ресурс «вечных ценностей», наиболее ликвидных с точки зрения классических староинтеллигентских спекуляций.

В этом состоит эффект коррупции духа, охватившей все слои населения: к будущему (и ко времени в целом) можно относиться как к сырью, но главным сырьем выступает прошлое (оно-то точно никуда не денется). Превращение времени в сырье означает главным образом представление о том, что все уже сделано и нуждается лишь в «интерпретации» (которая, в свою очередь, может быть бесконечной). Нельзя сказать, что перед сделанным отсутствует какой-либо пиетет. Напротив, сделанное часто воспринимается как «настоящее сокровище». Настолько настоящее и бесценное, что оказывается совершенно мертвым (как мертво золото), а значит, абсолютно пригодным для скоротечной и безболезненной монетизации.

Вообще монетизация «обсценно-бесценных» сокровищ – самоубийственное деяние классической русской интеллигенции. Это деяние совершенно конгруэнтно девяностнической вере в рынок как окончательную эманацию мирового духа.

Дальнейший путь русской интеллигенции – это бесконечные метания «между будуаром и молельней», точнее, между музеем (вариант: погостом), выставленным на продажу, и базарной площадью, превращенной в музей (погост?). Коррупция духа порождает эффект музеификации (омертвления) жизни. Однако не менее важно и то, что

коррупция духа способствует тому, чтобы любой государственный курс (резон) распадался на серию плавающих котировок, сугубо относительных в сравнении с ценностными абсолютами под названием «Музей» и «Рынок».

Борьба нового интеллектуального класса против упадочной интеллигенции – это борьба против нравственного двурушничества, приводящего к тому, что обладатели наивысших «духовных» ценностей предельно конъюнктурны по отношению к любым политическим веяниям и режимам власти.

ПАРТИЯ ВООБРАЖЕНИЯ

Новый интеллектуальный класс – партия воображения. В этом смысле он заодно не столько с «обществом», сколько с «государством», если понимать под последним не аппарат контроля и подавления, а институциональное воплощение социального идеала, машину коллективного целеполагания.

Новый интеллектуальный класс способен состояться при одном, но решающем условии: если сумеет сделать своей настоящей политикой рефлексию (что из перспективы государ-

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ И МОДЕРНИЗАЦИЯ 15

ства означает превращение рефлексии в фактор политики). Однако рефлексия никогда не становится фактором политики автоматически. Для этого нужны условия, когда тактики не могут реализоваться без опоры на стратегии, решения не смогут быть приняты без умения действовать в сложных ситуациях, а прагматика общегосударственных интересов будет неотделима от нравственного выбора.

С перечисленными факторами связан парадокс гражданской позиции интеллектуального класса, которая связана не с независимостью от государства, а с превращением его в механизм коллективного воображения («гражданское общество» соотносится не столько с воображаемым, сколько с «реальностью», воплощающей эталонный экономический фантазм – «чистый» и активный интерес). Главная ставка нового интеллектуального класса в противостоянии «старой» интеллигенции заключается в том, чтобы препятствовать возможности выдавать экономический интерес за наиболее общезначимую форму моральной ценности (сдабривая это демонстративным переводом политической проблематики на язык гражданско-правовых отношений). Разумеется, это провоцирует постоянные обвинения новых интеллектуалов в аморальности, звучащие из уст тех, кто отождествляет моральные императивы со средневзвешенным курсом вечных ценностей, помноженным на актуальную политическую «злобу дня». Однако настоящая мораль основана не на корпоративных кодексах чести, столь милых сердцу топ-менеджмента и младобюрократии, и не на идеологии мондиализма, принимаемой либералами за лучшее выражение душевных качеств. Настоящая мораль базируется на этике, воплощающей драму неразрешимых альтернатив и апорий практического разума.

Капитулянтство старой интеллигенции обернулось не только коррупционной деморализацией российского государства, но и упадком гражданской морали и ответственности. Место морали занял государственный резон, выраженный главным образом в тренде «национальная безопасность». «Национальная безопасность» означает фактически уподобление государства корпорации, структура которой связана с разграничением герметичных отсеков доступа и общей «герметизацией» властных процедур, исключающих публичное обсуждение и анализ.

Формальный герметизм государства-колбы нагнетает иллюзию бюрократической тайны.

Все это как нельзя лучше способствует подмене социальной рефлексии конспирологическими домыслами, заменяющими не только практики публичного обсуждения, но и проявления недискурсивной гражданско-политической солидарности. Примечательно, что зеркалом конспирологии становится Интернет, ставший структурой, позволившей закрепить и вывести на новый уровень прежнюю культуру слухов и анекдота.

Понимая государство в стиле Ницше как «постылого монстра», старая интеллигенция не отдает себе отчета в той роли, которую она сыграла в воплощении этого образа в бренном теле среднестатистического носителя властных полномочий. Отказывая государству в возможности служить средоточием коллективных надежд и целей, старая интеллигенция засыпает тем сном разума, который делает реальностью худшие из антигосударственных фантазмов (наслоившихся друг на друга благодаря обширной литературной традиции). Чем более деполитизированной оказывается мораль в староинтеллигент-

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ И МОДЕРНИЗАЦИЯ 17

ском сознании, тем больше сливается архетипический духовный фельдфебель из русской литературы с реальным чиновником (властителем дум и вершителем судеб не по призванию, но по должности).

Нравственный выбор в этой ситуации подменен произволом чиновника, поставленного в положение одновременно «внутреннего даймония» и «воли безличного рока».

Великая русская литература от Гоголя до Салтыкова-Щед- рина, к которой старая интеллигенция относится как к священному тексту, несет немалую ответственность за то, что державный интерес (госрезон) оказался вынесен за рамки морального суждения, а чиновник начал воспроизводиться как исторический тип человеческого существа, которому чуждо все человеческое (кроме разве что пороков, да и они какие-то «гуманоидные»).

Самоопределение нового интеллектуального класса может состояться лишь при условии нахождения такого способа отличить нравственность и державный резон, который не оказался бы одновременно средством отождествить

нравственное сознание и атомизированный ин-

терес, сконцентрированный в гражданском обществе.

Воспринимая державный резон как предельное воплощение этической контроверзы, новый интеллектуальный класс конкурирует с бюрократией за роль «государственного класса». Более того, только в качестве «государственного класса» новые интеллектуалы могут наложить внутренний предел на бюрократическое всевластие и произвол, прикрываемые доктринальной державностью. Однако эта конкуренция предполагает совершенно разное понимание государства.

Бюрократия (вместе с ее либеральными лжеоппонентами) подталкивает государство к тому, чтобы оно стало олицетворением социальной инерции и векового бесправия.

Новый интеллектуальный класс относится к государству как к эмпирическому воплощению практического разума.

В этой перспективе государство существует в системе строго небезупречных альтернатив, которые невозможно идентифицировать не только как «добро» или «зло», но и как «меньшее» или «большее» из зол. Подчеркнем: речь идет не о воображаемом объекте (плоде разгоряченного ура-этатизма), а о реальном оплоте коллективного воображения, социальные механизмы которого призван запустить новый интеллектуальный класс.

Понимание государства как эмпирически наблюдаемой структуры практического разума лишает возможности говорить о нравственности вне политики, спекулируя как на собствен-

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ И МОДЕРНИЗАЦИЯ 19

ном непонимании политического процесса, так

и на «вечных ценностях» морали, которые выставляются на торги.

ИНДУСТРИЯ КОММУНИКАЦИЙ

Новый интеллектуальный класс – не столько класс-модер- низатор, сколько класс, осуществляющий модернизацию модернизаторов. Интеллектуальный класс – единственная социальная группа, деятельность которой целиком связана с классификацией. Это классифицирующий класс. Он не просто тематизирует коммуникацию, создавая для нее новые поводы.

Интеллектуальный класс превращает коммуникацию в производственную структуру, продуктом которой является не абстрактная солидарность, а ячейки – новые социальные связи, возникающие вокруг каждого сообщения. Новый интеллектуальный класс – носитель медиавласти, основанной на возможности превращать сообщение в микросоциальное отношение.

Сегодня перед интеллектуальным классом обозначен выбор: стать обслугой циклопических медиаинститутов, превратив свою деятельность в безличный конвейер по производству информационных шумов, или индивидуализировать коммуникативное производство, выступив в роли персон, которые сами себе средства массовой информации. Очевидно, что в России сегодня борются обе тенденции, причем от результатов этой борьбы самым непосредственным образом зависит ее будущее.

Уход от этого выбора сам по себе равносилен поражению, которое воплощает поколение хипстеров, путающих потреб-