Интеллектуалы и модернизация. Монография

ление унифицированных инфопродуктов (музыка, видеофайлы, картинки, предметы одежды) с индивидуальным творчеством. Простая компоновка готовых медиаобъектов сводит идентичность к сумме прослушиваемых или просматриваемых плей-листов. Такое сведение только на первый взгляд носит безобидный характер. В действительности его результатом служит исчезновение творчества как средоточия человеческой деятельности.

Суть творчества состоит в возможности давать чему-то начало, создавать нечто новое и с нуля. Самое сложное в процессе творчества – действовать без оглядки на давление объективированных результатов предшествующих усилий, которые играют для нас роль системы координат, вне которой наше существование кажется немыслимым. Интеллектуальный класс трансформирует эти системы координат, меняя наиболее фундаментальные структуры отношений и жизнедеятельности. Интеллектуальный класс наследует пророческую модель политики, построенную, во-первых, на учреждении того, что никогда ранее не существовало, а во-вторых, на восприятии создаваемого в перспективе общезначимого свершения.

Одновременно

интеллектуальный класс характеризуется инженерным отношением к мироустроению.

Исходя из этого отношения культура рассматривается не как склеп или музей, а как мастерская. Из окон этой мастерской все существующее предстает не в качестве сакрального предмета (рискующего обернуться драгоценной безделушкой), а в качестве воплощения исследовательского опыта и технической дерзости.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ И МОДЕРНИЗАЦИЯ 21

Отсюда вовсе не следует вывод о том, что интеллектуальный класс представляет собой новую технократию, с точки зрения которой любая проблема в мире разрешается путем инструментальных манипуляций. Напротив,

мощь нового интеллектуального класса состоит, с одной стороны, в умении поставить под вопрос инструментализм сильных мира сего, а с другой – в умении соединять науку с мифом, в поиске объектов, которые свидетельствуют о существовании общего континуума природы и общества.

Исследование этих объектов начинается с простейшего наблюдения за современными медиаинститутами, производящими информацию, общение и идентичности в промышленных масштабах. Неощутимая зависимость от процесса этого производства для интеллектуального класса – естественное условие и среда обитания, внутри которой он не раб и не демиург, а познающий и одновременно познаваемый субъект.

Важнейшей проблемой, с которой сталкивается сегодня интеллектуальный класс, выступает формирование моделей познания, автономных от рефлексии, самопознания и создания системы общественных классификаций. Эта проблема обозначается идеалом так называемого нейтрального знания, созданного в естественных науках XVIII века, перекочевавшего в социогуманитарные науки в XIX веке и переживающего второе рождение сегодня – в эпоху превращения гу-

манитаристики в мертвый канон культуртрегерства и комментирования.

Основным допущением сторонников «нейтрального знания» помимо радикальной позитивистской веры в науку является дополняющее эту веру представление о том, что «науки в России нет» (что оборачивается худшей из форм колониализма – добровольной колонизацией познавательной способности исследователей).

Последнее утверждение рассматривается как главнейшая тайна научного объективизма и работает как сильнейшее орудие, позволяющее институализировать теоретическое знание в рамках консенсусного признания его принципиальной недостаточности и неполноценности. Проще говоря, парадоксальным условием организации научных сообществ (в особенности гуманитарных) является признание того, что наука невозможна. Обратной стороной этого подхода выступает академическое самодовольство, характерное для топ-менеджмента («университетских мандаринов») ведущих вузов, по-прежнему полагающих, что наше образование «лучшее в мире». Представляется очевидным, что в современных обществах наука после научно-технической революции середины XX века превратилась в ведущую производительную силу.

У нас разговоры о «спасении науки» (или ее «отсутствии») дополняются принципиальным отказом воспринимать ее как самостоятельную производительную силу и склонностью приравнивать научную деятельность к дидактической. В итоге на-

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ И МОДЕРНИЗАЦИЯ 23

ука понимается лишь как воспроизводственный механизм, что открывает перспективу для отбора лишь тех форм знания, которые с наибольшей легкостью укладываются в рамки дидактики (что очевидным образом идет вразрез с экспериментальными и исследовательскими целями научного познания).

Главнейшая задача модернизации в России – превращение науки в производительную силу.

К сожалению, пока этого не происходит: производительной силой выступает не наука, а массмедиа. Образ времени создается, как известно, в соответствии с предельной формой приложения усилий. Поэтому описанный перекос служит свидетельством той логики управления будущим, которая закладывается как основная модернизационная стратегия. Массмедиа сводят время к потоку фабрикуемых событий-од- нодневок. Наука апеллирует к времени как организованной длительности, процессу со своими закономерностями. При этом наука обращается с временем как с системой «фактов», которые придают плотность нашим представлениям, или вечностью, которую они не могут вместить.

Приведенные и многие другие интерпретации времени уступают место одному-единственно- му подходу: время как новостная лента. При таком раскладе модернизация с легкостью может превратиться в проект сращения госбюрократии с медиаэлитой (что в определенном смысле даже больше соответствует идее регу-

лярного государства, чем те модели, которые на-

полняют страхом борцов с тоталитаризмом).

Интернет – совсем не безобидная информационная технология, единственная функция которой в том, чтобы «объединять», «знакомить» и «развлекать». Интернет – это глобальный архив, в котором протоколируются малейшие следы информационной активности миллионов людей (более детально, чем в какой-нибудь тоталитарной библиотеке). И здесь вновь намечается развилка на пути интеллектуального класса:

быть сетевой прослойкой между госбюрократией и медиаэлитой или играть самостоятельную роль.

Это не только вопрос самоопределения интеллектуального класса. И даже не вопрос об определении направления модернизации. Как и было сказано, речь идет о том, чтобы наука превратилась в производительную силу. Речь также о том, чтобы напророченное Марксом «производство самой формы общения» (и получившееся совсем не таким, как думал Маркс), не стало той формой производства, которая в конвейере массовой фабрикации символических форм исключала бы полностью автономию творчества. Именно поэтому интеллигенция в России имеет будущее только в том случае, если возьмет на себя роль партии воображения.

Партия воображения – вот чего не хватает сегодня нашему обществу, где воцарился цинический разум, держащийся на сочетании железобетонной

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ И МОДЕРНИЗАЦИЯ 25

проектной директивности с непробиваемой ирони-

ей по отношению к большим надеждам и целям.

РЕСПУБЛИКАНИЗМ

Ключевая задача российской модернизации в ее политическом аспекте – развитие республиканских форм государственной жизни. Точнее сказать, достройка России как пространства, где существует не одна республика (национальное государство), а реализуется республиканский принцип во всем многообразии его проявлений.

Республиканизм – главнейший тип политической организации, связывающий политику с принципом «общего дела» и демократией участия. Республиканизм едва ли не единственный политический механизм, компенсирующий экономическое разделение труда и порождаемое им социальное неравенство.

Ошибочно отождествлять республиканский принцип с тотальной политизацией населения, с которой связан опыт так называемых тоталитарных обществ (и к которой сегодня подталкивают «несогласные»). Не менее ошибочно подталкивать граждан к имитационным формам политической активности («спортивная демократия») или сублимировать эту активность в практиках неограниченного потребления, якобы реализующего подлинную свободу выбора («демократия супермаркета»). Республиканизм основан не на интересах или ценностях, а на практическом соучастии граждан, которые в решении определенных вопросов не могут обойтись друг без друга.

Политика не имеет субстанциального определения, ее предметом становится то, что предполагает как наиболее ин-

тенсивные формы солидарности, так и наиболее интенсивные формы размежевания. Воплощенный в длительной исторической традиции, республиканизм представляет собой искусство превращения ситуативного практического соучастия граждан в стабильную практику такого соучастия на основе культивации исторического воображения. В этом смысле республиканизм в отличие от других форм политической организации процессивен, а не статичен. Более того, в отличие от монархизма или федерализма республиканизм увязывает возможность политического сообщества не с авторитарной волей или коллективным договором, а со становлением во времени.

Республиканизм – это светский и в буквальном смысле практический провиденциализм, с точки зрения которого принадлежность к коллективному «мы» определяется соучастием в определении контуров нового будущего.

Эти контуры никогда не существуют в готовом виде (как, к примеру, существуют территориальные границы). Однако они даже более четкие, поскольку связаны не с эффектом соседства (которое всегда до какой-то степени случайно), а с принадлежностью к общей исторической судьбе.

Понятие общей судьбы отдает историософским мистицизмом, однако в данном случае оно должно пониматься достаточно просто: как драма свершения, соотнесение с которым дарует идентичность. Принцип «ты то, что ты делаешь» при замене «ты» на «мы» приобретает уже не социологический, а онтологический смысл. Общая судьба и есть изобретение существования вопреки бесконечной инерции небытия.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ И МОДЕРНИЗАЦИЯ 27

Республиканизм означает не просто превращение политики в способ сопротивления небытию, но вершение «общих дел» таким образом, чтобы политика превратилась в практику мироустроения. Республиканская модель гарантирует не трансцендентное, а прижизненное спасение: в форме соотнесения индивидуального усилия с коллективным, отдельного человека – с человечеством, настоящего – с будущим.

Республика позволяет каждому человеку жить так, будто он с самого начала является бессмертным (любая автократия предоставляет такую возможность только суверену).

Республиканизму в современной России противостоит изоляционизм, выступающий ее своеобразным родимым пятном. Это не метафора: Российская Федерация начиналась как изоляционистский замысел, предполагавший суверенитет ценой избавления от имперской инфраструктуры с союзными республиками и хороводом «братских народов». Однако изоляционизм с самого начала обернулся не уходом от имперства, а крахом советской цивилизации.

Нелишним будет напомнить, что этот крах выразился и в деградации интеллектуального класса, только сегодня заявляющего о своих планах вновь стать организованной социальной силой.

Изоляционистская логика проглядывает и в бесконечной подозрительности по отношению к меняющим свой состав

эшелонам госбюрократии и кремлевскому руководству, которое при любой его оплошности с готовностью интерпретируют как «чуждое» или даже «оккупационное». По сути изоляционизм означает политическое воплощение безответственности, когда принцип «моя хата с краю» разрастается до размеров цивилизационной и геополитической программы.

В своем политическом воплощении изоляционизм означает намного более серьезную вещь, нежели проповедь «новой закрытости». Изоляционизм – это не внешнеполитическая, а внутриполитическая методология, предполагающая герметизацию политики, которая из «общего дела» становится вотчиной и одновременно привилегией избранных групп. Изоляционизм сводит политику к игре на противоречиях, которая с легкостью оборачивается возгонкой неравенства и спекуляцией на разнице интересов.

Республиканизм, напротив, дифференцирует социетальную практику, с тем чтобы она допускала больше возможностей для соучастия.

Роль нового интеллектуального класса в дифференциации социетальной практики – ключевая, ибо аккумулирование возможностей практического соучастия требует особой предприимчивости и изобретательности. И эта роль сугубо политическая, поскольку открытие возможностей практического соучастия и есть то самое «искусство возможного», с осуществлением которого связано известное определение политики. В случае с республиканизмом это искусство правильнее было бы обозначить как искусство становления, или искусство «общей судьбы».

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ И МОДЕРНИЗАЦИЯ 29

Новый интеллектуальный класс – агент иной

судьбы России, в изменении которой состоит историософское назначение модернизации.

Не завет, традиция или революция выступают отныне инстанциями, предопределяющими эту судьбу. Эта судьба связана сегодня с возрастающей решимостью действовать, организуя прежде невиданные констелляции из сообществ, идей и вещей (причем действовать, не полагаясь на священный текст, культурно-религиозный канон или когда-то случившийся прецедент). Подобный подход с исторической точки зрения намного ближе опыту русской культуры, представляющей собой не столько упорядоченный архив или музей с правильно подобранными экспонатами, сколько полигон для гибридных форм жизни.

Только республиканизм и новая гибридность могут способствовать решению проблемы внутренних и внешних мигрантов, распространившихся по территории России. Однако местная внутренняя политика далека от республиканских идеалов; как правило, она находится на перепутье между изоляционизмом и борьбой с ним (под знаком постсоветской мультикультуральности, заменившей советскую «дружбу народов»).

В символическом плане современные политические стратегии предполагают одержимость ретроманией. Как и 20 лет назад, политические ретроманы обращены к образу «России, которую мы потеряли». При этом они мыслят обретение утраченного в логике проектного отношения к миру как строительной площадке и объекту преобразований, доставшейся от советских времен. В целом, как и в XX веке, стратегические цели и идеалы политики откапываются в XIX веке. Разница лишь в том, что