Журналистика в политической сфере. Ч.2. Практикум
.pdfСтихотворный фельетон некрасовской школы – акт закономерного и необходимого для русской литературы той поры обновления. То есть, став важным звеном художественной эволюции, он выступал тогда как жанр поэтический, но вместе с тем изрядно прозаизированный и, выражаясь по-
современному, медиатизированный. Недаром стихотворные фельетоны соседствуют в литературном процессе середины XIX века со стихотворными рассказами и очерками, наполнены полемикой с оппонентами-политиками и оппонентами-журналистами. Это не могло не отразиться на судьбе текстов, которые, в силу принципиальной злободневности, требуют теперь обильных комментариев. Историко-
творческое значение тех жанровых свершений, однако, неоспоримо. Именно так оценивал его десятилетия спустя видный критик С. Андреевский: «Некрасов возвысил стихотворный фельетон до значения крупного литературного произведения».
Возьмемся утверждать, что как жанр в основах своих впоследствии он уже никогда не менялся. Со второй половины позапрошлого столетия стихотворный фельетон, скорее, вырождается, превращаясь в сугубо газетный,
да еще эстрадный, продукт. Распространяется тип продажного писаки,
которого успел застать и обозвать «фельетонной букашкой» [см.: 7, т. 2, с. 217] Некрасов, и, подобно изображенной им «женщине, каких много», пресса тогда «болтала лихорадочно, несвязно…» [см.: 7, т. 1, с. 449]. А на эстраде – и
тоже на долгие годы – воцарились куплетисты с их водевильными ревю.
Некоторое оживление в начале века следующего сумели привнести только поэты журнала «Сатирикон». Правда, они во многом подтверждали жанровую устойчивость: у Саши Черного, П. Потемкина, А. Бухова и других встречаются и собственно очерково-обозренческие фельетоны, и
сатирические баллады, и персонажная лирика. Но уже последняя,
действительно, в большей степени выглядит как масочная – возможно,
потому, что существует не столько в обличительной, сколько в иронической огласовке: с образом заурядного интеллигента, от которого автор себя не
21
отделяет. Сходно с этим можно заключить, что гораздо адекватнее для
тех же литераторов не рисующий суровые будни стихотворный рассказ, а
забавная, игривая юмореска, шаржировано воссоздававшая сцены из личной жизни обывателей. Впрочем, порой в веселеньких декорациях открывается страшная пошлость, отчего некоторые тексты читаются как предзощенковские.
А самые значимые преображения происходили на поле сатирических обозрений. Если Саша Черный и продолжал здесь некрасовскую линию, то идущую явно не от многострочного описательного стихотворения «О погоде»,
а от процитированного выше «Утра». Он создал множество столь же лапидарных и даже более кратких эпических миниатюр, которые в виде зарисовок заметно отличаются от очерков. То, что у Некрасова находилось скорее на периферии, а у Минаева проявлялось, пожалуй, в качестве индивидуального свойства, Саша Черный превращает в жанровое правило.
Случалось, что его упрекали в каталогизации увиденного во-круг, и вроде бы подобное звучало справедливо: даже будучи обращенными к локальной площадке, глаза автора разбегаются, поочередно скользят по нескольким объектам. Однако ощущение регистраторства снимается за счет чрезвычайной сжатости, аналогичной творческим удачам самых выдающихся современников («Поэтессой» И. Бунина, начальной частью блоковской
«Незнакомки»): зарисовки Саши Черного умещаются порой в 12–14 строк
(«В Пассаже», «Вид из окна», «В Александровском саду»). Беглые эскизы,
детализированные пейзажи, моментальные снимки недаром порождают в конце концов такой риторический вопрос: «Разве мало здесь поэзии,
Самобытной и родной?!» [9, с. 187]. Наглядное преображение прозы в стихи состоялось у Саши Черного неоднократно.
Фельетоны, правда, уже гораздо более развернутые, чем раньше, и
пространные рассказы в рифму он продолжал создавать затем в эмиграции.
А в метрополии сразу после революции на протяжении 10–12 лет стихотворный фельетон распространился беспрецедентно. Вместе с тем он
22
получил главным образом сугубо публицистическую, прикладную направленность. И не только у комсомольцев-«синеблузников», но и у профессионалов, которые для отражения новых реалий брали чаще всего готовые формы. Основной разновидностью сделался сатирический комментарий к какому-либо вопиющему или нелепому факту. Фельетонный текст выглядел оттого по обыкновению так: эпиграфом становилась цитата
(у печатавшегося в ведомственном «Гудке» под псевдонимом Зубило Ю.
Олеши – из сообщений рабкоров, у Д. Бедного – из различных советских или
«белогвардейских», по тогдашней аттестации, газет), а стихотворное сопровождение хлестко поясняло выбранную автором или редактором корреспонденцию.
Не избегал подобной практики и В. Маяковский (например, в «“Окнах” РОСТА»), хотя его сподвижник, Н. Асеев, разрабатывая теорию
«лирического фельетона», напротив, считал его приоритетными темами те,
которые поэт «сам подметил, которые сам выделил из окружающей действительности» [2, с. 53]. Но еще до революции, в «новосатириконских»
«гимнах» Маяковский нащупывает собственный способ обличительной изобразительности, сближая фельетон с памфлетом. Это родство особенно явно проявилось в двух стихотворениях 1922 года «Прозаседавшиеся» и «Бюрократиада».
Стиль поэта здесь не просто язвительный, но издевательски-
испепеляющий и, главное, – гротескный. Он и позднее много работал в формате стихотворной сатиры, но подобной оригинальности и силы ни в карикатурных портретах «Маяковской галереи» образца 1923 года, ни в прямолинейно заклейменных типажах из «Крокодила» 1928 года далее уже не достигал.
После завершения НЭПа общая атмосфера заметно посуровела и оказенилась – неудивительно, что большинство фельетонистов переквалифицировались – скажем, в державных песенников, как В. Лебедев-
Кумач. В новых его сочинениях тоже иногда дает о себе знать юмор, но
23
скорее это все-таки тень улыбки. Еще меньше располагали к расслабленности события Великой Отечественной войны. Предшествовавшая ей финская кампания способна была порождать почти комиксные – написанные к готовым рисункам серийные и коллективные – шуточные фельетоны о Васе Теркине,
но продолжать в том же духе с 1942 года А. Твардовский, например,
категорически не мог: лубочный прообраз вырастает теперь до уровня национального художественного типа.
Что же касается антифашистской поэзии, то, выдержанная по преимуществу в традициях Маяковского, она культивирует гневные, то есть памфлетные, интонации и решения: достаточно обратиться к творчеству не самого темпераментного сатирика той поры – С. Маршака. По инерции в том же регистре звучали филиппики, представляющие «международную» тему в годы войны «холодной». Но постепенно, к «оттепели», пафос из них выветривался – накреняясь, с трудом держался лишь риторический каркас, о
чем свидетельствует хотя бы пародийно воссозданные строки и собирательный образ куплетиста в «Покровских воротах» (фигура незабвенного Соева).
Из всего, чем наполнялся фельетонный жанр в течение двух последующих десятилетий, творчески выделялось, пожалуй, только созданное А. Галичем и В. Высоцким. К их самобытным находкам можно отнести монологическое (или диалогическое) изложение персонажами комических ситуаций, в которые они сами попадают. Такое не печатали,
но речитативы были общеизвестны. Из андеграунда – на сей раз постмодернистского – вышла на свет во время перестройки и молодая ироническая поэзия, составлявшая заметную часть соц-арта (В. Коркия, Е.
Бунимович, Т. Кибиров, «куртуазные маньеристы»). Сегодняшние фельетонисты – родом именно оттуда: И. Иртеньев получил первое признание уже в 1980-х, а Д. Быков входил в первоначальный состав самоназванного шутовского Ордена.
24
Теперь, когда эволюционный фон обозначен, посмотрим, насколько
оригинальными оказываются вновь возникающие тексты: во многом ради
этого и выстраивался обширный бэкграунд. Заслугу сподвижников и собственную Д. Быков определяет так:
Ведь это мы – Каганов, я, Иртеньев,
Емелин (не забыл ли я о ком?) –
Десятками своих произведеньев Политику скрестили со стихом.
Однако если отправить в скобки сиюминутные фамилии и факты, то стихотворения, ими насыщенные, выглядят вполне узнаваемо. Большинство фельетонных разновидностей, которые мы находили прежде (стилизованную,
балладную, монологическую, эстрадную, очерково-обозренческую), широко представлены и сейчас. Недаром некоторые молодые читатели
воспринимают их в качестве форм архаических.
Причем особенно показательно, что на передний план выдвигается
тоже весьма знакомый «поэтический комментарий к актуальным новостям»
– именно его сегодня считают основным синонимом стихотворного
фельетона некоторые критики и авторы. Многие остроумные заключения
Быкова в «Собеседнике» имеют новостные эпиграфы, да и без таковых общая привязанность к текущему дню очень часто очевидна.
Другая точка отталкивания – прецедентные тексты. Таков
конструктивный принцип всего быковский цикла «Гражданин поэт»,
который разыгрывался актером М. Ефремовым в образах знаменитостей, да и
у остальных фельетоны замешаны на иронических перепевах либо
хрестоматийной классики, либо советских или постсоветских песен.
Поэтому в целом можно сказать, что современная модификация жанра, как
и в 1920-х годах, балансирует в пространстве между злободневностью и интертекстуальностью.
Фельетонами портретные очерки и развернутые эпиграммы делают,
как правило, оперативные отклики по самым свежим поводам – чаще всего
25
политическим, реже – культурным. Жанр получает подчеркнуто журналистскую или хотя бы блоговую окраску, и руководители изданий,
администраторы сайтов ценят это, помещая подобные тексты в характерные рубрики (например, «Актуальная поэзия»), перемещая их на первые полосы.
Но в подобных жестах просматриваются интенции и прямо противоположные:
на фоне прочих газетных публикаций стихотворные строки выделяются и,
несомненно, привлекают аудиторию, в массе своей поэзией не избалованную. Как замечает Д. Быков, «может быть, зарифмованная реальность приятней, эстетичней обыкновенной» [3]. В том же
«Собеседнике» он выступает и как постоянно действующий колумнист, и как спорадический интервьюер, подчас сугубо по-журналистски конкретизируя там свою обобщенно выраженную в фельетонах позицию, однако и в личном медийном контексте стихи занимают у него все-таки положение лидирующее. Да и не только в личном: показательно, что стихотворный фельетон заявляет о себе в СМИ XXI столетия гораздо громче прозаического.
В таких текстах немало достоинств, ценимых публикой: это независимость суждений; изобретательность, выдумка; меткие характеристики; неординарное, неожиданное движение мысли;
занимательные, игровые ходы; языковое изящество; мастерское владение стихом, забавные рифмы. К тому же нельзя сказать, что стихотворцы-
публицисты выглядят на одно лицо: от заполонившего, кажется, все возможные ниши Д. Быкова не настроенный функционально разделять сатиру и лирику И. Иртеньев отличается большей лаконичностью и цельностью, а В. Емелин настойчиво и самоуничижительно разыгрывает роль представителя простонародья: «Я стараюсь транслировать новостную ленту… Я говорю от лица простого фабричного паренька. Он оглушен массой безумной информации, которая на него обрушивается, который дезориентирован, который, как я, не знает иностранных языков, у которого нет денег» [5].
26
При всем при том по-настоящему неожиданных жанровых открытий наши современники не производят. Не числить же в качестве таковых густой слой обсценной лексики, покрывающий некоторые фельетоны Л. Каганова и В. Емелина. Кажущийся необычным Быковский формат микродрамы известен как сценка со времен В. Курочкина. А сделанный в специальной статье, в силу того, что, мол, для каждого отдельного стихотворения Д. Быкова характерен
«синтез памфлета, сатиры, литературной пародии, стилизации, ремейка»,
вывод: на основании этого они «являются неоспоримыми примерами жанровой трансформации» – даже по составу аргументов выглядит малоубедительным. Не происходит преобразований даже внутри-жанровых,
а посягать, подобно Некрасову, на нечто большее никто из стихотворцев-
публицистов сейчас, по-видимому, и не собирается. У того же Быкова, к
примеру, множество других вариантов и способностей, чтобы талантливо проявить себя в художественной словесности. Сближаемые в середине XIX
века сферы поэзии и газеты снова резко разъединились, и повторяемость,
известная жанровая узость, наблюдаемые в стихотворных фельетонах века
XXI, свидетельствуют: его современный вид – по преимуществу медийный.
Хотя и не исключающий благодарной причастности к литературным традициям.
Послетекстовые задания
2. Определите коммуникативный приём актуализации явления, с помощью которого исследователь С.Л. Страшнов обосновывает «сравнительно-
историческое уяснение степени новаторства».
3. Обозначьте, насколько оправдана параллель, проведённая между современным политическим фельетоном и сатирическими стихами А.Н.
Некрасова.
4. Раскройте понятие, стоящее за лингвистическим термином «очерково-
обозренческая разновидность фельетона».
27
5.Каковы функции стихотворных откликов фельетонистов середины XIX века на повседневные события?
6.Докажите, используя материал статьи, что со второй половины XIX века стихотворный фельетон превращается в сугубо газетный, даже эстрадный продукт.
7.Охарактеризуйте жанровое состояние и генезис фельетона в начале XIX
века, обратившись к творчеству Д. Минаева, Саши Чёрного, И. Бунина и А.
Блока.
8.Сформулируйте, в чём выражалось своеобразие фельетонного текста в раннесоветском «Гудке».
9.Какие особенности «фельетонного» восприятия действительности находят отражение в творчестве писателей и поэтов военной эпохи?
10.Как был интерпретирован поэтический фельетон в бардовских произведениях А. Галича и В. Высоцкого?
11.Сформулируйте, насколько оправданным вам представляется квалификация фельетонов Д. Быкова как «поэтический комментарий к актуальным новостям».
12.Можно ли утверждать, что в последние годы поэтический фельетон получил сугубо журналистскую окраску?
13.Дайте письменный, развёрнутый ответ на вопрос: «Поэтический
(стихотворный) фельетон — медийный или литературный жанр?».
Аргументируйте свою точку зрения.
ТЕКСТ№3
Материал для аналитики - Быков Д.Л. Сталинофильское https://novayagazeta.ru/articles/2013/02/02/53366-stalinofilskoe
Дотекстовые задания
1. Прочтите поэтический фельетон Д. Быкова «Сталинофильское» и
подготовьтесь к высказыванию о роли данного жанра в современной политической коммуникации.
28
В стране, что как снегом завалена безвременьем, злом и тоской, —
все чаще мне хочется Сталина. Вот я откровенный какой.
России дорога тернистая уводит в разлад и распад.
Не то чтобы стал сталинистом я — но ежели вправду хотят?!
Куда как мила азиатина! Признайтесь, не прячьте глаза.
Вернут Сталинград обязательно — все жители, кажется, за.
Иначе выходит развалина, паденье ракет, воровство...
Верните же Родине Сталина — она заслужила его!
Разбудим Отечество выстрелом, устроим ему пароксизм,
он нами действительно выстрадан, как Ленин сказал про марксизм.
К чему говорить о свободе нам? Она разлетелась, как дым.
С него начинается Родина — а также кончается им.
Вам всем это сделалось ясно бы, решись вы смотреть без очков.
Потребны не стерхи, а ястребы. Что делать, наш климат таков —
замерзнет любая проталина, загадится всякий просвет...
Верните товарища Сталина! На всех вас Иосифа нет!
Пора поредеть населению. У страха глаза велики.
Пора объяснить поколению, не знавшему твердой руки,
всей швали, что так опечалена — мол, зря отменили расстрел! —
что если бы выкопать Сталина, то он бы вас первых и съел!
Бессильна абстрактная злоба ведь, — давайте уж, так вашу мать!
Не зря говорят, что попробовать — единственный способ понять.
А впрочем, душа опечалена бессилием в наших трудах.
Не зря Окуджава про Сталина писал в девяностых годах: «Давайте придумаем деспота, чтоб нами он правил один от возраста самого детского и до благородных седин».
Что проку смеяться оскаленно? Не лучше, чем выть на луну...
Давайте мы свалим на Сталина всеобщую нашу вину!
Ведь это — наш способ отбеливать и душу, и Родину-мать...
29
Он нам не затем, чтоб расстреливать, он нам не затем, чтоб ссылать — недаром Отечество славится единством в любых временах.
Затем ведь и памятник ставится, чтоб после взорвать его нах.
Чтоб он, в одеянье порфировом, народным слывя палачом,
всю мерзость в себе сконцентрировал — а мы, как всегда, ни при чем!
От этого принципа старого не сбечь ни за стол, ни в кровать.
Давайте мы сделаем Сталина, чтоб после его же взорвать!
В припадке бессмысленной дерзости (гордыня — действительно грех),
впотоке безвыходной мерзости, что яростно хлещет из всех,
вборьбе с родовыми стихиями — незнание, злоба, нужда, —
я думаю: если такие мы, грядущего нет, господа.
Теряется суть человекова, сознание рвется, как нить, —
и главное, некого, некого за все это дело винить!
Россия — сплошная окалина, плюс ненависть в сто мегаватт...
А если мы вырастим Сталина — он будет во всем виноват.
И снова мы станем неистово сбивать ненавистное «СТА...»,
и все начинается с чистого, как рабская совесть, листа.
Так что же — стадам ошакаленным и дальше брести на убой?
Конечно. Ведь легче со Сталиным, чем — страшное дело — с собой.
Послетекстовые задания
2.Заголовок стихотворного фельетона представляет собой прилагательное среднего рода. Определите, обратившись к литературным источникам, в связи с чем он имеет такую словоформу.
3.Сформулируйте, что обозначает лексическая единица «сталинофил». 4.Иронический контекст названия подчёркивается автором при помощи лингвистического сходства с широко употребляемым в истории литературы обозначением приверженца одного из общественных течений, оформившихся в 30-х—40-х годах XIX века. С каким именно?
5.Какая политически значимая проблема поднимается Быковым?
30