Глава 1 Теоретические основы исследования современной российской политической метафоры

Важным предварительным этапом в исследовании закономерностей функционирования современной российской политической метафоры является рассмотрение общего состояния современного российского политического дискурса как исторически развивающегося явления, поскольку "вне широкой историко-культурной перспективы факты развития языка и литературы не получают исчерпывающего объяснения" [Успенский, 1994, с. 333]. Не менее значима характеристика используемого речевого материала и хронологических рамок проводимого исследования. Политическая метафора необычайно динамична, она понятна и действенна только "здесь и сейчас", "on-ine", и вместе с тем она согласована "с метафорической структурой основных понятий данной культуры" [Лакофф, Джонсон, 1990, с. 404], имеет национальные корни.

Еще одним необходимым предварительным этапом исследования современной российской политической метафоры является обсуждение теоретической базы для описания метафорического моделирования, изучение научной "биографии" развиваемых в настоящей монографии идей, характеристика методики изучения метафорических моделей и их функций в современном российском политическом дискурсе, определение принципов классификации рассматриваемых моделей.

Современная когнитивная лингвистика считает метафору не тропом, призванным украсить речь и сделать образ более понятным, а формой мышления. В коммуникативной деятельности метафора - важное средство воздействия на интеллект, чувства и волю адресата. Соответственно для ученого анализ метафорических образов - это способ изучения ментальных процессов и постижения индивидуального, группового (партийного, классового и др.) и национального самосознания.

Именно поставленные выше проблемы и решаются в настоящей главе, которую можно рассматривать в качестве своего рода введения в теорию и практику изучения современной политической метафоры как одного из активно развивающихся направлений когнитивной социолингвистики.

1.1. Политическое красноречие современной России как объект лингвистических исследований

Специфика современного российского политического языка в последние годы активно обсуждается специалистами (В. Н. Базылев, А. Н. Баранов, Н. А. Безменова, О. И. Воробьева, О. П. Ермакова, Е. А. Земская, Е. Г. Казакевич, В. И. Карасик, Ю. Н. Караулов, В. Г. Костомаров, Л. П. Крысин, Н. А. Купина, П. Б. Паршин, Г. Г. Почепцов, П. Серио, Л. И. Скворцов, Ю. А. Сорокин, Ю. Б. Феденева, А. П. Чудинов, В. Н. Шапошников, В. И. Шаховский, Е. И. Шейгал и др.). В настоящем исследовании политический язык понимается как особая подсистема национального языка, предназначенная для политической коммуникации: для пропаганды тех или иных идей, эмотивного воздействия на граждан страны и побуждения их к политическим действиям, для выработки общественного консенсуса, принятия и обоснования социально-политических решений в условиях множественности точек зрения в обществе [Cр.: Баранов, Казакевич, 1991; Паршин, 1999, Серио, 1999; Шейгал, 2000]. По справедливому замечанию Е. И. Шейгал, главная функция политического языка - борьба за власть [2000, с. 35]. Политический язык отражает существующую политическую реальность, изменяется вместе с ней и одновременно участвует в ее создании и изменении. В нашей стране яркая политическая метафора все чаще становится материальной силой, способной решать судьбы законов, политиков, партий.

Повышенное внимание современных специалистов к исследованиям политической речи связано еще и с тем, что в советский период едва ли не всякое опубликованное исследование по проблемам политической речи было априорно скомпрометировано: в условиях жесткой цензуры и самоцензуры было крайне сложно объективно охарактеризовать особенности речи как коммунистических лидеров (идейная чистота и высокая должность как бы предопределяли их речевое мастерство), так и их политических противников; допускались лишь своего рода "советы" пропагандистам, стремящимся увеличить воздействие своей пропаганды, а также рекомендации журналистам по проблемам "языка и стиля" в средствах массовой коммуникации, а также критический анализ языка "буржуазной" прессы. Положение изменилось только после начала "перестройки", когда гласность сделала возможной публикацию хотя бы сколько-нибудь объективных исследований.

В современной отечественной "политлингвистике" сформировалось несколько относительно автономных, хотя и взаимосвязанных направлений.

При "хронологической" (ориентированной на исследуемый исторический период развития русского политического языка) классификации противопоставляются публикации, посвященные, с одной стороны, "тоталитарному языку" советского периода, а с другой - политической речи постсоветской эпохи (начиная с "перестройки"). Ярким примером может служить монография Н. А. Купиной "Тоталитарный язык: словарь и речевые реакции" [1995], в которой тщательно рассматривается словарь советских идеологем, относящихся к политической, философской, религиозной, этической и художественной сферам, а также языковое сопротивление и языковое противостояние коммунистической идеологии внутри России.

Проблемы "русско-советского языка", его "диалектов" (диссидентского, официального и обывательского) и языкового сопротивления анализируются также в публикациях В. И. Жельвиса [1999], С. Кордонского [1994], Ю. И. Левина [1998], Б. Ю. Нормана [1994], Е. А. Покровской [2001], Г. Г. Почепцова [1994], Р. И. Розиной [1991], П. Серио [1999], А. П. Чудинова [1997] и ряда других авторов.

Публичный политический дискурс тоталитарного общества характеризовался как ритуальный, в нем существовали освященные традицией правила политической коммуникации: всем фигурантам было известно, кто, что, когда и в какой форме должен сказать. Основная задача публичной ритуальной коммуникации - фиксация своей приверженности правилам и подтверждение своей социальной роли [Баранов, Казакевич, 1991; Безменова, 1989; Игнатьев, 1991; Почепцов, 1994; Феденева, 1998; Шейгал, 2000 и др.]. Политические функционеры и журналисты "советской школы" гордились своим умением "в рамках дозволенного" и со ссылками на классиков марксизма поставить сложнейшую проблему. Представляется, что современная политическая коммуникация часто бывает не менее ритуальной, чем в советские времена, но сейчас изменились ритуальные правила и соответствующие им роли. Современный ритуал - это исполнение ролей "народного заступника", "поборника прав человека", "патриота", "центриста", "ортодоксального коммуниста" и др.

К числу наиболее многоаспектных исследований современного политического языка следует отнести монографию В. Н. Шапошникова "Русская речь 1990-х. Современная Россия в языковом отображении" [1998]. Автор анализирует все уровни языка: фонетику, лексику и фразеологию, грамматику. В специальном разделе, посвященном ключевым словам и концептам, метафорам и символам, отмечается, что "содержательная специфика лингвокультуры заключается в характерных переносах, последующих обобщениях и генерализациях смыслов" [Там же, с. 229], что постоянно сопровождается отрицательной оценкой. Многие подобные образы приходят из криминального жаргона, из профессиональной речи (наезд на губернатора, девальвация обещаний, раскрутка кандидата, финансовая амнистия, шоковая терапия) или заимствуются из других языков (красный пояс, отмывание грязных денег, высокая мода). Изменяется "эмоционально-экспрессивное и функционально-стилистическое содержание многих слов" [Там же, с. 225].

Общетеоретический характер имеет и монография Е. И. Шейгал [2000]. В этой книге дано определение основных понятий политической лингвистики, представлена общая характеристика политического языка и политического дискурса, рассмотрены вопросы категоризации мира политики в знаках политического дискурса и интенциональные характеристики политического дискурса, проанализирован ряд политических жанров. Автор приходит к выводу, что в политическом дискурсе обнаруживается "примат ценностей над фактами, преобладание воздействия и оценки над информированием, эмоционального над рациональным [2000, с. 46]. Характерными признаками языка политики, по мнению исследователя, являются смысловая неопределенность (политики часто избегают высказывать свои мнения в максимально обобщенном виде), фантомность (многие знаки политического языка не имеют реального денотата), фидеистичность (иррациональность, опора на подсознание), эзотеричность (подлинный смысл многих политических высказываний понятен только избранным), дистанцированность и театральность. Политическая коммуникация преимущественно институциональна: общение происходит не между конкретными Иваном Петровичем и Иваном Сидоровичем, а между представителем одного социального института (правительства, парламента, общественной организации, муниципалитета и т. п.) и представителем другого социального института или "гражданином", "избирателем".

Каждый новый поворот в историческом развитии государства приводит к языковой "перестройке", создает свой лексико-фразеологический тезаурус, включающий также концептуальные метафоры и символы. Поэтому вполне закономерно множество исследований по проблемам политического лексикона постсоветского периода. Прежде всего это словари, фиксирующие новые явления в русской лексико-фразеологической системе второй половины 80-х и 90-х годов: "Словарь перестройки", подготовленный под руководством В. И. Максимова [1992], "Словарь новых значений и слов языка газеты" С. В. Молокова и В. Н. Киселева [1996], "Словарь перифраз русского языка (на материале газетной публицистики)" А. Б. Новикова [1999] и др.

Лексико-фразеологические инновации в политической речи последних лет многоаспектно проанализированы в публикациях О. И. Воробьевой [2000], О. П. Ермаковой [1996], Е. А. Земской [1997], В. Г. Костомарова [1991; 1999], Н. В. Черниковой [2000], В. Н. Шапошникова [1998] и ряда других лингвистов.

Легко заметить, что в современной отечественной политлингвистике наблюдается тенденция, прямо противоположная "агиографической" традиции советской эпохи. Многие авторы тщательно фиксируют всевозможные реальные и мнимые недостатки в речи российских политиков и журналистов, справедливо демонстрируя, что отечественная политическая элита по своему риторическому мастерству еще очень далека от Демосфена и Цицерона, что прямой телеэфир слишком безжалостен и что напрасно в некоторых газетах сократили должности литературного редактора и корректора.

Как известно, речевое творчество современных политиков и журналистов - едва ли не основной источник беспокойства лингвистических пуристов, ибо подобное творчество вызывает тревогу и у общества в целом. Подборки "перлов" политического слога стали в последние годы едва ли не постоянной рубрикой многих авторитетных средств массовой информации ("Литературная газета", "Аргументы и факты", "Итого", "Комсомольская правда" и др.), речевые ошибки политиков и журналистов нередко становятся предметом тщательного разбора профессиональных филологов. Показательно, что значительное место среди названных ошибок занимают неуместные метафорические образы.

Среди лучших публикаций рассматриваемого типа можно назвать книгу М. В. Горбаневского, Ю. Н. Караулова и В. М. Шаклеина "Не говори шершавым языком" [1999], в которой проанализированы наиболее типичные нарушения норм русской литературной речи в электронных и печатных средствах массовой информации. Как справедливо отмечает редактор указанного издания Ю. А. Бельчиков, задача таких публикаций - это вовсе не фиксация ошибок конкретного автора: "принципиально важно, проводя систематические наблюдения над языковой жизнью современного общества, стремиться выявить тенденции в использовании языковых средств, в их функционировании в повседневной речевой коммуникации, в различных ее сферах, "участках" - социокультурных, функционально-стилистических, жанрово-тематических" [Там же, с. 3]. Конкретные примеры коммуникативных неудач и их теоретическое осмысление, рекомендации по предупреждению ошибок широко представлены и в ряде других публикаций [Агеенко, 1996; Баранов, Казакевич, 1991; Виноградов, 1993; Культура парламентской речи, 1994 и др.]. Вместе с тем заслуживает несомненного внимания позиция специалистов, которые подчеркивают, что современный русский язык находится в состоянии динамичного развития, а многочисленные ошибки конкретных политиков и журналистов могут служить свидетельством низкой речевой культуры лишь отдельных носителей русского языка [Земская, 1996].

Политический дискурс российского общества в последнее десятилетие ХХ века отличается кардинальным обновлением содержания и формы коммуникативной деятельности, стремлением к индивидуальному ("фирменному") стилю, экспрессивностью, а также яркостью, граничащей с карнавальностью; раскрепощенностью, граничащей с вседозволенностью и политическим хамством. Специфику этого дискурса в значительной степени определяют и характерные для социального сознания концептуальные векторы тревожности, подозрительности, неверия и агрессивности, ощущение "неправильности" существующего положения дел и отсутствия надежных идеологических ориентиров, "национальной идеи", объединяющей общество. Как это часто бывает в революционные эпохи, общественное сознание чрезвычайно быстро наполняется необъяснимым доверием не только к некоторым политическим лидерам и партиям, но и даже к некоторым политическим терминам и метафорам, однако столь же стремительно и утрачивает иллюзии.

По справедливому замечанию Л. П. Крысина, для русского литературного языка конца ХХ века особенно характерны два явления: интенсификация процессов заимствования иностранных слов и "сильнейшее влияние жаргонной и просторечной языковой среды [2000, с. 30]. О. И. Воробьева [2000] выделяет "стилистическое снижение" в качестве основной тенденции современной политической речи. Активное использование в современной политической речи просторечных и жаргонных слов видят и многие другие исследователи.

Многие специалисты (М. Р. Желтухина, О. С. Иссерс, Н. А. Купина, Л. М. Майданова, А. А. Романов, В. И. Шаховский, Е. И. Шейгал и др.) отмечают повышенную агрессивность современной политической речи, активное использование конфронтационных стратегий и тактик речевого поведения (угрозы, игнорирование, дискредитация, ложь, наклеивание ярлыков, оскорбления и др.). Так, по наблюдениям В. Н. Шапошникова, "в речи многих верховных, официальных и политических лиц (легко назвать любые примеры: Б. Ельцин, А. Чубайс, А. Руцкой, Ю. Батурин, Е. Гайдар) встречаются такие оскорбительные выражения, как недоумки, популисты, спекулянты, политическая паранойя, бредовые прожекты… не говоря о таких "мелочах", как бред, чушь" [Шапошников, 1998, с. 157]. В публикациях В. И. Жельвиса [1997;1999] рассмотрены многочисленные примеры использования бранных выражений (в том числе с использованием метафоры) в современной агитационно-политической речи. Разнообразные виды речевой агрессии в средствах массовой коммуникации проанализированы Л. М. Майдановой и ее соавторами в книге "Речевая агрессия и гуманизация общения в СМИ" [1997]. Специфика современных политических лозунгов и особенно проявление в них разнообразных видов речевой агрессии детально исследованы А. Н. Барановым [1993], Д. Б. Гудковым [1999], Л. В. Ениной [1998] и Е. И. Шейгал [2000].

Значительный интерес представляют публикации, подготовленные с использованием методик политической психолингвистики, во многом заимствованных из психопоэтики. Так, Ю. А. Сорокин [1999] ставит перед собой задачу реконструировать психопортрет Григория Явлинского, в статье В. Н. Базылева по специальной методике исследуются речевые автопортреты Бориса Немцова, Александра Коржакова, Егора Гайдара, Валерии Новодворской, Александра Лебедя. Языковеды стремятся также охарактеризовать роль идиостиля в формировании харизматического восприятия политика [Булгакова, Захаренко, Красных, 1999).

В работе Н. А. Купиной выделены пять используемых в современных избирательных кампаниях жанров влияния на адресата: протеста, поддержки, рационально-аналитические и аналитико-статистические, юмористические и виртуально ориентированные низкие жанры. Автор отмечает и типичные для выделенных жанров метафорические образы: в частности, в жанре поддержки активно используется "семейная" метафора - образы "отца родного", "благодарного сына", "единой семьи" [Купина, 2000, c. 223]. На широкую распространенность метафорических номинаций в публицистике постсоветского периода указывают В. Г. Костомаров [1998] и целый ряд других авторов [Булыгина, 1999; Кокорина, 1996; Крючкова, 1991; Чепкина, 2000; Шапошников, 1998; Шейгал, 1999 и др.]. Метафора рассматривается как одно из средств непрямой коммуникации, оценочности и намеренной смысловой неопределенности политических высказываний [Базылев, 1999; Дементьев, 2000; Шейгал, 2000 и др.].

Для настоящего исследования особенно значимыми оказались публикации, непосредственно посвященные систематизации политической метафоры постсоветской России. Важное место в этом отношении занимают публикации А. Н. Баранова и Ю. Н. Караулова и особенно рассмотрение проблем выделения и представления метафорических моделей во вводных разделах словаря "Русская политическая метафора" [1991] и "Словаря русских политических метафор" [1994], в которых дано определение метафорической модели, выделены ее структурные части, охарактеризованы языковые способы оживления метафоры, ее функции в политических текстах и др. Сами указанные словари являются блестящим образцом конкретного описания метафорических моделей.

В диссертации Ю. Б. Феденевой [1997], выполненной под руководством автора настоящей монографии, и в ее последующих публикациях [1999; 2000] дана характеристика ведущих моделей метафорического представления современной политической реальности. В агитационных текстах политические реалии метафорически представляются то как "живой организм", то как некий "механизм", то как "растение" или "животное", как находящийся в пути человек (или транспортное средство) и т. п. Автор подробно рассматривает воздействие крупнейших политических событий в России первой половины 90-х годов ХХ века (референдум, путч, выборы) на употребительность и особенности реализации указанных выше моделей. Новая политическая реальность (а, возможно, и своего рода "мода") рождает новые фреймы и слоты известных моделей, определяет повышение или понижение частотности метафорических словоупотреблений, соответствующих той или иной модели.

Ряд публикаций характеризует отдельные метафорические модели, активные в политическом дискурсе современной России. Так, в посвященной концепту "Деньги" статье Е. Ю. Булыгиной [1999] рассматриваются, помимо прочего, относящиеся к финансовой сфере метафорические наименования в современных публицистических текстах; Н. В. Багичева [2000] анализирует метафору родства; Е. В. Колотнина [2000; 2001] - образные словоупотребления с исходными понятийными сферами "Больной - здоровый" и "Царство животных"; А. Б. Ряпосова [2001] - метафорические модели, имеющие источником военную сферу. Ориентационные (левый - правый) и цветовые политические метафоры (красный, коричневый, зеленый и др.) исследует Е. И. Шейгал [1999]. В работе О. П. Ермаковой [2000] охарактеризованы тематические группы метафор "Война", "Дом", "Дорога", "Болезнь", "Животные".

В монографии Н. А. Кузьминой [1999] предлагается детальное описание метафорической модели "жизнь - это театр", традиционно широко представленной в художественных текстах и активно используемой в современных публицистических текстах. Автор выделяет такие компоненты модели, как тип театра (драматический, кукольный, абсурда, масок, пантомимы и др.), жанр представления (драма, трагедия, мыльная опера, сериал, шоу, спектакль и др.), элементы представления (акт, действие, увертюра, антракт, пролог, эпилог, выход на бис и др.), "люди театра" (автор, сценарист, режиссер, кукловод, дирижер, актеры, труппа, массовка, статисты, хор, примадонна, комик, суфлер, клакеры и др.), театральный реквизит (парик, костюм, декорации, занавес, грим, маски), части театра (сцена, авансцена, рампа, кулисы, галерка, партер, ложи, подмостки и др.). Анализ рассматриваемой модели показывает, что в ней подчеркиваются типовые смыслы "фальшь", "двуличие", "несамостоятельность" многих политических деятелей, что эта модель практически всегда несет негативную оценку. Эта же метафорическая модель подробно рассматривается в монографии Е. И. Шейгал [2000].

В монографии Л. В. Балашовой на широком историческом фоне представлен ряд моделей социальной метафорики. Автор отмечает активность моделирования социальных отношений по аналогии с родственными связями и по аналогии с противопоставлением "своего" и "чужого", моделирование иерархических отношений по аналогии с ролями "старшего и младшего" члена семьи, а также развитие модели имущественных отношений (например, приобретение или утрата покоя). Автор делает важный вывод о том, что "характерная особенность именно социальной макромодели - тенденция к постоянной оценочной характеристике именуемых явлений" [1998, с. 193].

Разумеется, представленный обзор не является полным, но он отражает тот интерес, который проявляется в современной лингвистике к политической речи, и ту боль, которую испытывают люди, наблюдая за пренебрежением к нормам русского литературного языка, за все более широким распространением в русской политической речи концептуальных векторов тревожности, агрессивности и неискренности.

В наиболее общем виде каждое конкретное современное исследование в области отечественной политической лингвистики можно охарактеризовать с использованием следующей системы не всегда эксплицитно выраженных противопоставлений: 1)

хронологические рамки исследования: советская или постсоветская эпоха; 2)

анализ с позиций соответствия норме (обычно критический, с призывами к борьбе с "порчей русского языка") - изучение и описание новых явлений без их оценки; 3)

изучение новых явлений в языке (в том числе в лексике, фонетике, грамматике) - исследование текста и дискурса (в том числе коммуникативных стратегий и тактик, проявлений речевой агрессии и др.); 4)

изучение изменений в языке - исследование идиостилей отдельных носителей языка, политических направлений, партий и т. п.; 5)

использование методов психолингвистики, когнитивистики, структурализма и др.

Представленное в настоящей монографии исследование относится к числу выполненных на постсоветском материале, описательных (автор искренне считает, что современный русский язык динамично развивается), ориентированных на учет дискурса, осуществленных в рамках когнитивистики, не ориентированных на анализ отдельных идиостилей.

1.2. Источники и хронологические рамки исследования

Главный источник материала для настоящего исследования - метафорическое словоупотребление, зафиксированное в современных российских средствах массовой информации. В используемой автором картотеке "Современная русская политическая метафора" (более 40 тысяч контекстов) отражены материалы ряда центральных и региональных (уральских) электронных и (преимущественно) печатных средств массовой информации, а также распространяемых политическими партиями, движениями и отдельными участниками политической жизни листовок и справочных материалов. Использовались также созданные (часто при участии соавторов-профессионалов) некоторыми известными современными политическими деятелями (Б. Н. Ельцин, В. В. Жириновский, А. В. Коржаков, А. И. Лебедь, Б. Е. Немцов, А. А. Собчак и др.) публицистические книги (часто мемуарного характера).

При отборе материала некоторое предпочтение отдавалось наиболее высокотиражным изданиям ("Аргументы и факты", "Известия", "Комсомольская правда", "Московский комсомолец", "Советская Россия", "Труд"), а также популярным в Свердловской области газетам "Уральский рабочий", "Вечерний Екатеринбург", "На смену!"). Вместе с тем в картотеке отражены издания, отличающиеся различной (и правой, и левой, и центристской) политической ориентацией, в том числе экстремистской ("Завтра", "Не дай Бог!", "Лимонка", "Искра уральская" и т. п.). Использовались только средства массовой информации, ориентированные на широкий круг читателей, поэтому за пределами выборки остались материалы научных и узкопрофессиональных изданий.

Все исследуемые тексты отличались агитационно-политической направленностью, то есть не рассматривались материалы по конкретным вопросам организации хозяйства, информация по литературе и искусству, рекламе и т. п. Специфической чертой агитационно-политических текстов является их общая коммуникативная установка на то, чтобы увлечь, заинтересовать, убедить адресата, повести его за собой. Как известно, авторами большинства публикаций в современной прессе являются профессиональные журналисты, которые, по наблюдениям Е. И. Шейгал, выполняют роль "медиатора - посредника между политиками и народом" [2000, с. 62], выступая как ретрансляторы высказываний политиков, как комментаторы и аналитики политических событий. Вместе с тем многие рассмотренные тексты подписаны известными политиками, деятелями культуры, учеными, руководителями предприятий, бизнесменами, а также "рядовыми гражданами": рабочими, крестьянами, инженерами, учителями и т. п. Еще более широким является круг потенциальных читателей указанных текстов. Все это позволяет сделать вывод о том, что предлагаемые нами материалы отражают речемыслительную деятельность самых широких слоев общества (с учетом коммуникативных ролей и адресата, и адресанта).

Политический язык (политический дискурс) во многих случаях пересекается с дискурсом научным, юридическим, художественным, бытовым и особенно публицистическим. В монографии Е. И. Шейгал [2000] отношения между политическим дискурсом и дискурсом масс-медиа представлены как шкала, начальные элементы которой максимально приближаются к дискурсу масс-медиа, а конечные относятся к собственно политическому. Исследователь выделяет на этой шкале следующие жанры: памфлет, фельетон - проблемная аналитическая статья, написанная журналистом - колонка комментатора - передовая статья - репортаж (со съезда, митинга и т. п.) - информационная заметка - интервью с политиком - полемика (теледебаты, дискуссия в прессе) - политический документ (указ президента, текст закона, коммюнике) - проблемная аналитическая статья (написанная политиком) - публичная речь политика.

Материалом для нашего исследования послужили тексты всех указанных жанров, за исключением текстов законов, указов президента и коммюнике, которые обладают признаками прежде всего официально-деловой юридической речи. За рамками исследования остались также научные тексты (монографии, учебники по политологии и т. п.) и литературные произведения (или произведения, хотя бы претендующие на художественность).

В процессе создания картотеки совмещались методики целенаправленной и сплошной выборки. Последняя оказалась необходимой прежде всего при выявлении типов метафоры, используемой в современных средствах массовой информации, при определении частотности и продуктивности различных метафорических моделей. Вместе с тем опыт показал, что в исследовании конкретных метафорических моделей более широко должна применяться целенаправленная выборка. Дело в том, что некоторые метафорические словоупотребления настолько распространены, что вполне могут быть проанализированы на материале ограниченной по объему выборки, а для выявления специфики других (встречающихся относительно редко) метафорических словоупотреблений необходимо изучение значительно большего корпуса текстов. Следует отметить, что даже при сплошной выборке во внимание не принимались объявления, тексты с рекламой товаров и услуг, статьи, репортажи и заметки, посвященные зарубежным проблемам и (или) написанные иностранными авторами, материалы, в которых рассматривались события прошлых эпох или давались прогнозы на отдаленное будущее, а также некоторые публикации, которые расценивались как совершенно аполитичные.

Чтобы не загромождать текст многочисленными повторами и необязательной информацией, в настоящей монографии при цитировании тех или иных фраз с метафорическим словоупотреблением в качестве иллюстрации соответствующих положений и выводов обычно указывается только автор публикации. Зафиксированные при отборе материала название текста, название органа массовой информации и дата публикации приводятся лишь в самых необходимых случаях.

Хронологические рамки для отбора материала ограничены последним десятилетием ХХ века, которое в политической жизни России в основном приходится на период президентства Б. Н. Ельцина. Если использовать терминологию когнитивной лингвистики, то в этом периоде можно выделить "прототипические" и "непрототипические" отрезки, то есть центр и периферию.

Центральный отрезок, наиболее полно отражающий сущность периода, начинается с путча (август 1991), повлекшего распад Советского Союза и превращение России в суверенное государство (01.01.92) и заканчивается досрочным добровольным уходом Б. Н. Ельцина с поста президента (31.12.99). К менее показательному периоду можно отнести время после избрания Б. Н. Ельцина на должность Президента Российской Федерации (июнь 1991 года), а возможно, и период работы будущего президента Председателем Верховного Совета России (с 1989 года), когда Россия была самой крупной, но все-таки лишь частью Советского Союза. Второй отрезок, условно включаемый в рассматриваемый период, - это начало 2000 года, своего рода "междуцарствие", то есть время, пока еще не был избран новый президент (март 2000) или даже пока не произошло официальное вступление В. В. Путина в должность.

Политический язык в отличие от политической власти не может измениться в один точно назначенный день. Политический язык эпохи Б. Н. Ельцина начал зарождаться в период "перестройки" (эпохи М. С. Горбачева) и, разумеется, не исчез бесследно в новогоднюю ночь 2000 года и даже в день инаугурации следующего президента. Это в полной мере относится и к системе базисных метафор, которая обычно преобразуется медленнее, чем прямые номинации.

В настоящем исследовании политический язык ельцинского периода сопоставляется с политическим языком периода "перестройки" (1985-1993), эпохи застоя (1964-1985), периода волюнтаризма (1953-1964), времен культа личности (1929-1953) и первых лет советской власти (1917-1929). Большинство из названных периодов хронологически совпадает со временем полновластия политического лидера страны (В. И. Ленин, И. В. Сталин, Н. С. Хрущев, Л. И. Брежнев, М. С. Горбачев) и последующего "междуцарствия". Названия каждого периода имеют эмотивные синонимы, отражающие различные политические и личные взгляды лидера на сущность соответствующего этапа развития государства: так, И. В. Сталин считал, что он живет в эпоху построения социализма, а его политические противники говорили о тоталитарном обществе; Н. С. Хрущев провозгласил эпоху построения коммунизма, но его непосредственные преемники назвали ее периодом волюнтаризма, а либералы - "оттепелью".

Далеко не все рассмотренные в настоящем исследовании примеры можно считать подлинными "жемчужинами" политического красноречия: вполне естественно, что некоторым авторам отказывает "чувство меры", некоторые метафорические образы производят впечатление надуманных, в них можно усмотреть стремление к "красивости", а также смысловую непроясненность или двусмысленность, механическое нагромождение образов без их внутренней взаимосвязи. Например, Валерия Новодворская, стремясь войти в образ Геннадия Зюганова, сначала представляет его (точнее, себя) скорпионом:

Просыпаюсь я утром и чувствую, что у меня отрос хвост с ядовитым жалом и много ножек. То есть просыпаюсь я жутким необъяснимым существом. Скорпионом. И от этого я мучаюсь, потому что скорпиону трудно повеситься. А повеситься мне обязательно нужно, поскольку я - Зюганов (В. Новодворская. Зюганов - дуршлаг русской революции // Не дай Бог! 1996. 4 мая) .

При дальнейшем развертывании образа агрессивный среднеазиатский скорпион превращается в растягивающего паутину для мух паучка:

Зюганов - хитренький, жирненький паучок, который подбирается к жертве не сразу, а ждет, когда она окончательно запутается и затихнет, чтобы спокойнее можно было пить из нее кровь. Он всегда выжидал и трусил (Там же).

Развертывание текста продолжается с использованием наименования кухонной утвари (дуршлага), образа неотесанного бревна - единственного материала, который остался для вытесывания "коммунистических бойцов", и опять же паучка, который и обрабатывает бревна. Ср.:

# Теперь, когда все улеглось и затихло, он [Зюганов] начал строить свою КПРФ из подручного материала. Ну, вы знаете, каким бывает подручный материал - неотесанные бревна. И за этими деревяшками он сейчас и прячется, паучок с психологией дуршлага. Это именно дуршлаг. Потому что Зюганов просеивает через себя историю и остается одна только дрянь (Там же).

Продолжается нагромождение метафорических образов: сон, переселение душ, самоубийство - раскаяние, ядовитое жало и множество ног, выпитая кровь, коварство, повешение, трусость, люди-бревна и дуршлаг как способ познания истории. Подобные метафоры соответствуют скорее жанру романа ужасов, чем стилю заочной дискуссии с политическим оппонентом. Однако каковы времена - таковы и нравы. Все рассматриваемые в данной монографии тексты анализируются именно в том виде, в каком они были представлены в средствах массовой информации.

Автор настоящей монографии не считал возможным брать на себя функции упраздненной в России политической цензуры, а поэтому в исследуемых текстах отражаются политические взгляды и правых, и левых, и центристов, политические пристрастия как коммунистов, так и сторонников рыночной экономики, как национал-патриотов, так и демократов-западников. Некоторые рассматриваемые тексты с достаточными основаниями могут быть оценены как клеветнические, призывающие к неконституционному свержению существующего строя, пропагандирующие классовую, религиозную и национальную ненависть. Ср.:

# Лидеры экстремал-коммунистов призвали снова подняться на бой с преступным оккупационным режимом Бени Ельцина (Ю. Черняга. Большевистское меньшинство // Коммерсант. 1999. 5 мая); Я вас, жидов, с собой на тот свет минимум десять человек по списку возьму (А. Макашов. Интервью // Сегодня. 1998. 7 окт.); Гайдар с Чубайсом нажили состояния на несчастьях ограбленных стариков (Н. Ильин. Народ не обмануть // Искра Уральская. 1996. 17 мая).

Подобные номинации, разумеется, выходят за рамки "джентльменских" дискуссий. Давать правовую оценку таким выражениям - дело суда и прокуратуры, а лингвист может лишь посетовать на недостаток политической и речевой культуры в современной России и выразить надежду, что языковеды нового поколения будут работать с более "изящным" материалом. Но времена не выбирают.

Автор допускает, что некоторые рассмотренные в настоящей монографии высказывания не должны были бы тиражироваться в средствах массовой информации по причине их несоответствия нравственным нормам общества. Вице-премьер Валентина Матвиенко рассказывала, что она полгода пыталась отучить одного из высших чиновников от использования грубо-просторечной лексики на заседаниях правительства (Комсомольская правда. 2000. 24 нояб.), но добилась весьма скромных успехов. Многочисленные факты использования чрезвычайно грубой лексики в средствах массовой информации приводятся в статье В. И. Жельвиса [1998] и в книге М. В. Горбаневского, Ю. Н. Караулова и В. М. Шаклеина [1999]. Ср.:

# На же тебе, падла, социализм! У народа достаточно дерьма накопилось (М. Леонтьев. На самом деле // TV-центр. 1998. 31 окт.); А рабочему человеку трудно по одномандатному округу переговорить всех этих юристов, артистов, экономистов. Я вот вижу, как они красиво говорят, но ни хера не делают (С. Мостовщиков // Московские новости. 1999. март); Говорят, политика - грязное дело, политика - говно и политики тоже. Но политики разные. Одних, когда опускают в говно, они, чтобы выжить, начинают походить на массу, которая вокруг, растворяются. Другие отбрыкиваются - хотя оно все равно липнет (Б. Немцов. Интервью // Коммерсант-Власть. 1998. 17 нояб.).

К сожалению, подобные образы активно используются современными политиками и журналистами и поэтому не могли остаться за рамками настоящего исследования. Конечно, можно было бы попытаться ограничиться более пристойными метафорами, но тогда материал пришлось бы извлекать исключительно из пасхальных бесед послушниц Новодевичьего женского монастыря.

В последние годы нередко приходится слышать горестные стенания о деградации русского языка, который нуждается в защите от неких темных сил непатриотической внешности, которые наводят порчу на русский язык, стремясь тем самым навредить русской культуре и России в целом. Чтобы противостоять навьим чарам, предлагается объединиться "всем патриотическим миром" и создать специальную науку, призванную защищать русский язык (что-то вроде лингвистической милиции).

Подобная активность не имеет серьезных причин. Приводимые "лингвоэкологами" факты говорят, разумеется, не о порче русского языка, а о низкой речевой культуре его носителей (к их числу иногда относятся и известные журналисты, и политики). Сам же русский язык находится в состоянии динамичного развития, интенсивность которого соотносима с интенсивностью социальных изменений. Кроме того, нет уверенности в том, что предлагаемые "лингвоэкологами" для спасения русского языка лекарства действительно окажутся полезными: опытные врачи знают, что пичканье практически здорового человека разнообразными снадобьями может принести вред пациенту. Язык - это саморегулирующаяся система: нет сомнений в том, что в новом веке русский язык, отбросив все случайное, наносное и сиюминутное, станет еще богаче. Вполне возможно, что отвергаемые многими инновации будут признаны обществом и это будет способствовать оптимальному отражению новых явлений в жизни страны.

1.3. Теория регулярной многозначности и когнитивное исследование концептуальной метафоры (контрастивное описание)

Феномен метафоры уже более двух тысячелетий продолжает находиться в центре внимания языковедов, имеется немало исследований, специально рассматривающих однотипные вторичные значения. Однако в этой области по-прежнему остается множество "белых пятен" и дискуссионных проблем.

Нетрудно заметить, что существует множество терминов для обозначения метафорических моделей, которые образно представляют ту или иную денотативную (понятийную) сферу. При этом используется лексика, относящаяся в первичном значении к совсем иной сфере (концепты, принадлежащие к иной понятийной сфере). Для обозначения такого моделирования (и ряда близких явлений) специалисты используют термины "архетип" или "метафорический архетип" [Панченко, Смирнов, 1976; Юнг, 1987], "концептуальная метафора", "базисная метафора" [Лакофф, Джонсон, 1990], "ментальная модель" [Джонсон-Лэрд, 1983], "метафорическая модель" [Баранов, Караулов, 1991], "образ-схема" [Лакофф, 1988], "парадигма образов" [Павлович, 1995], "поэтическая формула" [Кузьмина, 1999], "образ" [Илюхина, 1998], "модель регулярной многозначности" [Шмелев, 1964; 1973; Апресян, 1974; Чудинов, 1988], "метафорическое поле" [Скляревская, 1993] и др. Все эти термины имеют различную внутреннюю форму, которая акцентирует собственно лингвистический, общефилологический, психологический или когнитивный аспекты рассматриваемого явления, отражают традиции различных научных школ и направлений.

Едва ли не каждое новое направление в лингвистике предлагает свое понимание сущности и свои представления о функциях метафоры, свои методики изучения отдельных метафор, типов метафор и метафорических моделей. Для лингвистической науки конца ХХ века особенно значимыми оказались представления о концептуальной метафоре (метафорической модели) как о средстве познания и объяснения действительности.

Теоретической основой предлагаемого ниже описания закономерностей метафорического моделирования действительности стали два научных направления: теория регулярной многозначности, разрабатываемая отечественными языковедами в рамках структурно-семантического описания языка (Ю. Д. Апресян, Д. Н. Шмелев, Н. В. Багичева, Л. В. Балашова, Н. И. Бахмутова, Л. А. Новиков, И. А. Стернин, А. П. Чудинов и др.), и теория концептуальной метафоры, возникшая в США как направление когнитивной лингвистики (Дж. Лакофф, М. Джонсон и др.) и успешно развиваемая в России. В настоящей работе автор стремился использовать все лучшее, что создано представителями каждого из названных лингвистических направлений - совершенно различных по исходным теоретическим предпосылкам и в то же время удивительно близких по методике и некоторым конкретным результатам исследования речевой деятельности.

Истоки современной теории регулярной многозначности можно обнаружить в истории нескольких областей научного знания.

Во-первых, в психологических исследованиях поэтического творчества: так, К. Г. Юнг относил рассматриваемые им "архетипы" к сфере коллективного бессознательного, где откладывается совокупный, миллионы раз повторяющийся опыт человечества; эти архетипы сохраняются тысячелетиями и вместе с тем постоянно обновляются: например, "вместо Зевесова орла или птицы Рок выступает самолет, вместо сравнения с драконом - железнодорожная катастрофа, вместо хтонической матери - толстая торговка овощами" [1979, с. 187].

Во-вторых, теория регулярной многозначности восходит и к наблюдениям над параллельными семантическими процессами в истории языка (Ш. Балли, Ж. Вандриес, В. Вундт, М. Бреаль, Ф. И. Буслаев, М. М. Покровский, А. А. Потебня и др.).

В-третьих, большую роль в возникновении рассматриваемого направления сыграли исследования по системности лексики и лексико-семантическим группам слов, в ходе которых были обнаружены многочисленные факты однотипности вторичных значений (У. Вейнрейх, С. Креш, Дж. Лайонз, С. Ульманн, Л. М. Васильев, Э. В. Кузнецова, А. А. Уфимцева, Д. Н. Шмелев и др.).

В-четвертых, для теории регулярной многозначности оказались очень важными идеи А. Н. Веселовского, который стремился выявить истоки "вековых метафор" и определить, почему они воспроизводимы в новых условиях, в чем причины их "емкости по отношению к новым спросам чувства, подготовленного широкими образовательными и общественными течениями" [1989, с. 153], а также дальнейшее развитие этих идей в трудах В. В. Виноградова, Г. О. Винокура, А. И. Ефимова, А. Д. Григорьевой, В. П. Григорьева, Н. Н. Ивановой, Н. А. Кузьминой, Б. А. Ларина, Л. В. Щербы и др. Несомненную роль в возникновении учения о регулярной многозначности сыграли и исследования по регулярности словообразовательных процессов (Г. О. Винокур, Е. А. Земская, Е. С. Кубрякова, В. В. Лопатин, И. С. Улуханов и др.).

Термин "модель" при описании регулярной многозначности впервые употребил Д. Н. Шмелев, который писал о распространенности "контекстно обусловленных метонимических замен, опирающихся на определенную более или менее устойчивую семантическую модель" [1964, с. 64].

Далее исследователь говорит о необходимости вхождения слов в одно семантическое объединение как обязательном условии развития параллелизма семантических структур, разграничивает регулярные, относительно регулярные и нерегулярные вторичные значения, рассматривает вопрос о продуктивности метонимических и метафорических переносов. При описании однотипных семантических преобразований в конкретных группах лексики Д. Н. Шмелев впервые демонстрирует принципы, методы и приемы исследования регулярной многозначности.

В исследованиях Ю. Д. Апресяна [1971; 1974] предпринята попытка определить состав ведущих моделей многозначности для русских существительных, прилагательных и глаголов, создать своего рода перечень моделей с указанием степени их продуктивности и регулярности. Ю. Д. Апресян впервые ставит вопрос о критериях квалификации параллельных вторичных значений в качестве регулярной многозначности.

В дальнейшем была существенно усовершенствована методика описания регулярной многозначности, предложена многомерная классификация моделей и широкая теория регулярного семантического варьирования, осуществлено описание множества конкретных моделей, выявлены разнообразные факторы, способствующие и препятствующие развитию регулярной многозначности (Н. В. Багичева, Н. И. Бахмутова, Н. А. Боровикова, Л. М. Васильев, А. А. Кретов, Э. В. Кузнецова, Т. И. Новоселова, Е. В. Падучева, С. В. Плотникова, Н. П. Сидорова, И. А. Стернин, С. В. Томилова, А. В. Цыганкова, А. П. Чудинов и др.).

Теория концептуальной метафоры была впервые изложена в книге Джорджа Лакоффа и Марка Джонсона "Метафоры, которыми мы живем" [1980]. На русском языке отрывки из этой книги опубликованы в сборниках "Язык и моделирование социального взаимодействия [1987] и "Теория метафоры" [1990].

В основе теории концептуальной метафоры лежит представление о метафоре как о языковом явлении, отражающем процесс познания мира. В соответствии с рассматриваемой теорией метафорические модели заложены в понятийной системе человеческого разума, это своего рода схемы, по которым человек думает и действует. Соответственно наблюдения за функционированием метафор признаются важным источником данных о функционировании человеческого разума.

История развития и основные положения теории концептуальной метафоры достаточно полно и объективно изложены не только в зарубежных и поэтому не всегда доступных для отечественного читателя изданиях, но и в опубликованных на русском языке работах А. Н. Баранова и Д. О. Добровольского [1997], В. З. Демьянкова (1994), Е. С. Кубряковой (1994; 1999), Е. В. Рахилиной [1998], Т. Г. Скребцовой [2000] и целого ряда других авторов. Сложился даже определенный стереотип композиции подобных публикаций: противопоставление традиционной (генеративистской) и новой (когнитивной) лингвистики. Такой подход вполне закономерен: основоположники когнитивистики как нового направления в американской лингвистике начинали свои исследования в период всеобщего увлечения теорией порождающей грамматики Ноэма Хомского.

Идеи порождающей грамматики плодотворно развивались и в Советском Союзе (в этом отношении особо выделяется деривационная теория Л. Н. Мурзина), однако в нашей стране генеративистика не стала ни основным, ни даже ведущим научным направлением. Значительно более широкое признание получили структурные методы исследования словесной семантики, в том числе компонентный анализ отдельного значения слова, системы значений полисемантичного слова, регулярности во вторичных значениях близких по семантике слов. Следовательно, в публикациях, ориентированных на российского читателя, сопоставление основных положений структурной и когнитивной лингвистики столь же необходимо, как сопоставление когнитивистики и генеративистики в публикациях, ориентированных на американскую аудиторию.

В настоящей работе специфика созданной Дж. Лакоффом и М. Джонсоном теории концептуальной метафоры (как составной части когнитивной лингвистики) будет рассмотрена на фоне получившей в России широкое распространение теории регулярной многозначности (как одного из вариантов структурно-семантического описания словесной семантики). Для контрастивного рассмотрения каждого из указанных направлений ниже будут даны типичные представления структуралистов и когнитивистов о целях семантического анализа, о значении слова, о семантической структуре многозначного слова, об отношениях между значениями многозначного слова, метафорической модели и охватываемых такой моделью единицах. Следует учитывать, что в данном обзоре говорится только о наиболее типичных представлениях, а это (да и сам жанр краткого обзора) не позволяет в полной мере отразить мнение всех специалистов и все богатство каждого из названных направлений.

1. Предмет и цель когнитивного (семантического) анализа

1а. Структурно-семантический подход

Изучить структуру (внутреннее строение) языка, то есть прежде всего выделить по возможности все его элементы (семы, значения слов и т. п.) и правила сочетания этих элементов, выявить структуру семантических полей и взаимосвязи между ними. В последние годы специалисты настойчиво подчеркивают полевую природу многих языковых единиц (наличие центра, ядра и периферии, диффузность границ и др.), а также взаимосвязь собственно языка и условий его функционирования, особую роль языковой личности.

1б. Когнитивный подход

Исследовать закономерности категоризации и концептуализации действительности человеческим мышлением с учетом субъективности восприятия мира, различных фокусов его восприятия, профилирования, степени детализации, использования не строго логических, а естественных категорий, "наивного" членения мира. Языковое содержание воспринимается только как часть общей когнитивной системы человека. Язык не обладает самодостаточностью и не может быть объективно описан без учета когнитивных процессов. Именно поэтому во многих работах по когнитивной лингвистике крайне осторожно используются собственно лингвистические термины ("семантический компонент", "семантическое поле" и др.) и предпочитаются когнитивные термины "понятийная сфера", "концепт", "домен" и др.

2. Значение слова

2а. Структурно-семантический подход

Значение слова атомарно, то есть оно разложимо на ряд семантических признаков, среди которых, по мнению Д. Н. Шмелева, выделяются категориальные, дифференциальные, интегральные и ассоциативные (в других концепциях количество выделяемых типов сем обычно увеличивается). Важно максимально полно определить число образующих значение сем, выявить их статус и специфику взаимосвязей. В последние годы особое внимание специалистов привлекают периферийные компоненты семантики слова - факультативные, ассоциативные, вероятностные, слабые, коннотативные семы. Все это позволяет представить значение слова как поле. Важный источник сведений о компонентном составе слова - толковые словари.

2б. Когнитивный подход

Значение слова является частью общей понятийной системы человека. Оно определяется особенностями концептуализации мира человеком, которые в свою очередь обусловлены опытом его взаимодействия со средой и способностью к мышлению. Значение слова - это своего рода гештальт, поле, в котором выделяются центр и периферия, яркие и слабые признаки; точный подсчет их числа не имеет особого смысла, крайне сложен и не входит в число первоочередных задач, поскольку когнитивная лингвистика постулирует невозможность и ненужность дифференциации языковой и энциклопедической информации.

3. Семантическая структура многозначного слова

3а. Структурно-семантический подход

Семантическая структура многозначного слова состоит из отдельных значений (лексико-семантических вариантов). В семантической структуре многозначного слова различаются первичное (основное) и вторичные значения. Один из надежных источников сведений о количестве значений слова и их семной структуре - материалы толковых словарей. Основное значение слова первым приводится в словарной статье, оно, как правило, наиболее частотно, характеризуется сильными парадигматическими связями. Вторичное значение слова воспринимается как производное от основного, оно особым образом представляется в толковом словаре, его актуальный смысл определяется контекстом (синтагматическими связями). В словарях часто разграничиваются пронумерованные значения слова и непронумерованные оттенки значения слова, но это разграничение преимущественно лексикографическое и при конкретном семантическом анализе его можно не принимать во внимание.

3б. Когнитивный подход

Многозначное слово характеризуется размытыми границами как вовне (например, между омонимами), так и внутри (между значениями). Не имеет особого смысла подсчитывать количество этих значений. Когнитивная лингвистика не поддерживает также инвариантный подход к значению полисеманта, то есть не признает наличия единого, хотя и очень обобщенного значения. Существующие толковые словари не могут служить надежным источником сведений о специфике отношений между значениями слова. Внутренняя структура многозначного слова представляет собой сетевую модель, узлы (значения) которой связаны между собой отношениями различной природы и различной степени близости; одни из этих компонентов соответствуют всем основным признакам категории (представляют собой своего рода "лучший образец"), а другие - лишь некоторым признакам. Все названные компоненты объединяются признаками "семейного сходства".

4. Отношения между значениями слова

4а. Структурно-семантический подход

Отдельные значения многозначного слова противопоставляются друг другу по семному составу. Анализ многозначного слова - это прежде всего выявление сем, по которым различаются значения этого слова, а также выявление типов связей между значениями, в том числе метафорической и метонимической.

4б. Когнитивный подход

Первостепенное внимание уделяется изучению метафоры, а также (позднее) метонимии, которые рассматриваются в качестве важнейшего источника сведений об организации человеческого мышления. Производящее и метафорическое (производное) значения имеют общие компоненты, которые могут представлять интерес при анализе метафоры, но более показателен анализ ментальных пространств (понятийных сфер), к которым относятся прямое и метафорическое значения слова.

5. Метафорические модели

5а. Структурно-семантический подход

Близкие по основному значению слова часто имеют однотипные вторичные значения. Типовое соотношение первичных и вторичных значений близких по значению слов может служить моделью для модификации значений иных слов, принадлежащих к той же лексико-семантической группе. Модель многозначности - это существующее в сознании носителей языка типовое соотношение семантики находящихся в отношениях мотивации первичных и вторичных значений, являющееся образцом для возникновения новых вторичных значений. Указанные модели подразделяются на метафорические и метонимические, причем степень регулярности первых выше, чем вторых. В последние годы все чаще внимание специалистов привлекают однотипные вторичные значения слов, относящихся не только к одной лексико-семантической группе, но и к любому семантическому объединению слов. В связи с этим различаются общие, специальные и частные модели многозначности, а также широкие и узкие модели.

5б. Когнитивный подход

Метафора - это не образное средство, связывающее два значения слова, а основная ментальная операция, которая объединяет две понятийные сферы и создает возможность использовать потенции структурирования сферы-источника при концептуализации новой сферы. Метафора - это проявление аналоговых возможностей человеческого мышления. Метафоры заложены уже в самой понятийной системе мышления человека, это особого рода схемы, по которым человек думает и действует. Различаются ориентационные метафоры (они опираются на пространственные оппозиции типа "верх - низ", "центр - периферия", "больше - меньше" и т. п.), онтологические метафоры (например, представление человеческой души как некого вместилища чувств, представление неодушевленных предметов как живых существ) и структурные метафоры, которые дают возможность использовать одну понятийную сферу для описания другой. Например, течение спора нередко описывается как боевые действия, жизнь человека - как путешествие. В последние годы наряду с моделями концептуальной метафоры все чаще и чаще описываются метонимические модели, которые также рассматриваются как своего рода схемы человеческого мышления.

6. Охватываемые моделью единицы

6а. Структурно-семантический подход

Каждая модель предопределяет возможность преобразования значений семантически близких слов одной части речи, например глаголов перемещения, прилагательных вкуса, существительных с общим значением "возраст" и т. п. В последние годы внимание специалистов все чаще привлекают однотипные значения слов различных частей речи. В соответствии с первоначально приведенным определением при описании модели не учитываются фразеологизмы (поскольку это не слова), сравнительные обороты (поскольку в них нет преобразования значения слова), близкие по значению слова, принадлежащие к различным частям речи.

6б. Когнитивный подход

В соответствии с общими представлениями когнитивной лингвистики язык - это единый континуум символьных единиц, не подразделяющийся естественным образом на лексикон, морфологию и синтаксис. Поэтому при анализе концептуальной метафоры принимаются во внимание не только собственно метафоры, но и сравнительные обороты, разнообразные перифразы, метонимия и иные образные средства, учитываются не только собственно слова, но и фразеологизмы, составные наименования; в равной степени рассматриваются слова, относящиеся к различным частям речи, лексико-грамматическим разрядам и семантическим объединениям. Иначе говоря, понятийное сближение воспринимается как фактор значительно более важный, чем уровневые или структурные различия.

В целом сопоставление структурного и когнитивного подходов к рассмотренным проблемам позволяет сделать следующие выводы:

1) несмотря на все отмеченные различия, в теории и особенно в методике описания моделей концептуальной метафоры и моделей регулярной многозначности существуют общие элементы;

2) в некоторых случаях возможен своего рода "перевод" терминов с одного лингвистического "языка" на другой;

3) различия между рассмотренными теориями нередко связаны с фокусированием внимания: вопрос, чрезвычайно важный для представителей одной теории, нередко предстает как второстепенный в публикациях, отражающих взгляды другой лингвистической школы;

4) рассмотренные концепции способны в определенной степени обогатить друг друга; во всяком случае, всякий серьезный лингвист стремится учитывать опыт, накопленный другими школами и направлениями;

5) многие публикации специалистов по регулярной многозначности уже в той или иной степени учитывают достижения когнитивистики; к сожалению, пока трудно говорить о двустороннем взаимовлиянии американской и российской лингвистики, в том числе и по отношению к рассмотренным направлениям.

1.4. Методика описания метафорической модели

Как уже было показано выше, в теории регулярной многозначности и в теории концептуальной метафоры выделяются как сопоставимые, так и совершенно особенные черты. Для более полной характеристики специфики каждого из рассмотренных направлений ниже приводятся примеры описания моделей регулярной многозначности и концептуальной метафоры.

При описании модели регулярной многозначности необходимо охарактеризовать лексико-семантические группы (или другие семантические объединения), к которым относятся соответствующие слова в первичных и вторичных значениях, а также типовой компонент семантики, служащий основой для развития вторичных значений, и (по возможности) семы первичного значения, которые актуализируются во вторичном значении.

Типовой образец регулярной многозначности представляет система значений глаголов передвижения в пространстве. Указанные значения могут иметь не только глаголы горизонтального перемещения (идти, бежать, плыть, скакать, ехать, уходить, возвращаться и др.), но и глаголы вертикального перемещения (подниматься, взлетать, падать и т. п.), а также глаголы со значением каузации горизонтального и вертикального перемещения (везти, гнать, тащить, поднимать, сбрасывать и т. п.).

В соответствии с одной из моделей эти глаголы могут обозначать во вторичных значениях социальные изменения: человек может продвигаться вперед на пути к социальному успеху, подниматься по социальной лестнице, но иногда он останавливается, отстает и даже падает с вершин власти. Приведем несколько примеров:

Понимаете, Валя, вот ваш отец садовник, вы медсестра. А я всю жизнь карабкался, карабкался (Ю. Трифонов); Не получится здесь - буду возвращаться в старую контору, там работы всем хватит (И. Штемлер); Деловая женщина. Никакой диалектики. Далеко пойдет (А. Иванченко); Из дремучего угла ты, Федот Васков, в коменданты выполз (Б. Васильев); Дело в том, что Якушев гонит меня из треста без согласования с Москвой (Ю. Сергеев); Ну, Никитин, прорвешь целину и в Чеховы на белом коне выедешь (Ю. Бондарев); В придворных сферах Петербурга началась передвижка персон, и кое-кто подвинулся, а кое-кто поднялся на ступеньку выше, и очень высоко подскочил Артемий Волынский (В. Пикуль).

При описании регулярной многозначности отмечается, что во вторичных значениях обычно сохраняются (хотя и в несколько ином виде) дифференциальные и ассоциативные признаки, присущие слову в первичном значении. Это в значительной мере помогает более точно отразить особенности социальных изменений.

Например, в рассмотренных выше контекстах для глаголов ползти и карабкаться очень значимы признаки "трудоемкость", "замедленность"; для глагола выехать в сочетании с контекстуальным распространителем на белом коне очень значимы признаки "торжественность", "престижность для субъекта". У глагола гнать сохраняется сема "каузативность". Показательно, что социально идти вперед, подниматься, останавливаться или падать может не только отдельный человек, но и государство, общественная организация, коммерческая фирма и другие социальные структуры.

Помимо рассмотренной, глаголы перемещения в пространстве имеют еще несколько моделей многозначности. В частности, они способны обозначать динамику интеллектуальной деятельности и эмоциональных состояний. Ср.:

# Постепенно пришла уверенность в себе, наладились отношения (И. Штемлер); Лихачев лениво жевал перепаренное мясо, и настроение его все больше и больше падало (Г. Марков); Хорошие мысли приходили ему в голову: жаль только, что редко они там оставались надолго (А. Тонков).

В соответствии со второй моделью глаголы перемещения в пространстве способны обозначать темпоральные изменения: время может идти, бежать, ползти, тянуться и т. п. Ср.:

# Катились дни, быстро перепрыгивая через темные ямы ночей (М. Горький); И потекли часы, складывающиеся в быстрые сутки, сутки - в еще более длинные недели (В. Астафьев); Весна по всем приметам шла скорая, дружная (Ф. Абрамов).

В соответствии со следующей моделью многозначности глаголы, характеризующие среду перемещения и его способ (идти, плыть, лететь, скользить, литься, сыпаться, течь, ползти и т. п.), обозначают перемещение в иной среде или иным способом. Ср.:

# Змея отвела прочь голову и, струясь острозубчатой выпестринкой спины, потекла в сторону (В. Иванов); Самолетик, вздрагивая, бежит по земле и вдруг останавливается (С. Георгиевская).

Нетрудно заметить, что во всех рассмотренных метафорических словоупотреблениях глаголов важную роль играет акцентирование таких периферийных сем, как "скорость", "трудоемкость", "приятность", "непрерывность" и др.

В первые десятилетия существования теории регулярной многозначности рассматривались однотипные вторичные значения слов только одной части речи и только одной лексико-семантической группы. Позднее было высказано мнение о целесообразности изучения однотипных вторичных значений близких по семантике слов, относящихся к различным частям речи (межчастеречные модели). В это же время было снято требование о принадлежности соответствующих модели слов к одной лексико-семантической группе, после чего стала возможна дифференциация общих моделей (соответствующие слова принадлежат к одному лексико-грамматическому разряду), специальных моделей (соответствующие слова принадлежат к одной лексико-семантической группе) и частных моделей (соответствующие слова объединяются однотипными периферийными семами).

Примерами общих моделей могут служить абстрактизация - развитие у слов конкретной семантики абстрактных значений - или персонификация - развитие у слов предметной семантики способности обозначать действия живых существ. Реализацию частной модели можно наблюдать при анализе однотипных вторичных значений, связанных с обозначением интенсивной работы с полной отдачей сил, у глаголов столь различной семантики, как вертеться, вкалывать, гнуться, крутиться, ломить, пахать, потеть, пыхтеть. Примером реализации специальной модели могут служить рассмотренные выше типовые вторичные значения глаголов перемещения. В конкретных текстах нередко наблюдаются факты взаимодействия различных типов моделей многозначности [Cм.: Чудинов, 1986; 1988; Многозначность в лексике современного русского языка, 1999 и др.].

В русле теоретических положений когнитивной лингвистики рассмотренная выше модель регулярной многозначности глаголов перемещения в пространстве окажется лишь частным случаем реализации обширной метафорической модели, в соответствии с которой наименования из понятийной сферы "перемещение в пространстве" способны обозначать социальные изменения. Как уже говорилось выше, при когнитивном анализе метафорических моделей элиминируются все ограничения, определяющие особенности традиционного структурного подхода, в том числе не только требования о принадлежности рассматриваемых элементов к одной лексико-семантической группе или хотя бы к одной части речи, но и ограничения, связанные с уровнями языка: в рамках единой системы рассматриваются собственно лексические единицы, фразеологизмы и их компоненты, а также другие воспроизводимые единицы (пословицы, поговорки, афоризмы и т. п.). К анализу привлекаются не только собственно метафоры, но и другие тропы: метафорический эпитет, сравнение, ирония, гипербола, литота и т. п. Приведем несколько примеров подобной метафоры из современных российских политических текстов:

Без порядка и дисциплины невозможно двигаться вперед по пути реформ (Э. Россель); Не последнюю роль в желании губернатора уйти в отпуск, вероятно, сыграла и необходимость остановиться, оглянуться, переоценить изменившуюся обстановку и наметить ориентиры для нового броска (В. Смелов); Все это лишний раз доказывает, что караван ушел, а Голубицкий образца 1999 года остался на обочине большой политики (Д. Левитан).

В рассмотренных примерах для обозначения социальных изменений используются не только глаголы перемещения в пространстве, но и связанные с данной понятийной областью слова иных частей речи. Метафорический образ становится развернутым: в одних случаях необходимо идти вперед, а в других - остановиться и оглянуться; можно двигаться по общему пути, можно искать свою тропинку, но можно и, отстав от каравана, остаться на обочине. Движение осложняют ухабы и рытвины на дороге, часто на пути оказываются барьеры; к тому же иногда трудно выбрать верную дорогу, особенно на распутье; нелегко бывает повернуть в нужную сторону. Ср.:

# Сейчас сельское хозяйство на распутье - то ли в фермерский путь отправиться, то ли в привычный совхозно-колхозный (П. Зелютин); Ухабы судебной реформы тормозят экономическое развитие (С. Добрынина); Понятно, что едем не по асфальтовой дороге, а по ухабистому проселку. И все-таки с улыбкой ехать легче (В. Филиппов); Зададимся вопросом: в состоянии ли Россия выдержать крутой поворот (П. Зелютин).

В следующих контекстах метафорический образ становится еще более многоаспектным, поскольку используются все новые и новые элементы структурирования исходной понятийной сферы: оказывается, что в плавание могут и не отпустить, для социального перемещения используются разнообразные транспортные средства, в составе экипажа выделяются профессиональные роли, движение осложняют политические бури, течения и рифы:

Прежде чем отпустить эти республики в "свободное плавание", нужно было обо всем договориться с ними и зафиксировать это на бумаге (Ф. Шелов-Ковердяев); Развернувшись поперек течения, область дрейфует на камни. А рулевой все пытается убедить гребцов, что течение вот-вот повернет судно в обратном направлении (Г. Явлинский); Сейчас мы сидим не просто в худой лодке - мы тонем. Подумайте сначала о береге, на который вы выйдете, а потом будете расставлять приоритеты: кому сидеть по правую, а кому - по левую сторону (В. Зорькин); Корабль вот-вот налетит на рифы. А уж поскольку виновники предстоящего с фатальной неизбежностью кораблекрушения названы поименно, капитан - известен, то впереди - ожидаемый с нескрываемым злорадством отчет о причинах аварии с неизбежными оргвыводами (А. Алейников).

Использование этого варианта модели позволяет представить историческую судьбу страны (региона, политического движения, организации и т. п.) как движение корабля, то есть хорошо известной всем и детально структурированной понятийной сферы. Поэтому при дальнейшем развертывании метафорического образа встают вопросы о том, насколько продуман маршрут, правильно ли намечен конечный пункт, хватит ли топлива и продовольствия, насколько квалифицированна и дисциплинированна команда, почему часто меняются штурманы и не пора ли заменить капитана.

Как показывают рассмотренные примеры (их круг легко может быть расширен), метафорическая модель характеризуется открытостью, способностью ко все более детальному, не имеющему каких-либо границ развертыванию с использованием все новых и новых компонентов. Вместе с тем можно определить типовые направления развертывания данной модели. К ним следует отнести тип, скорость и среду перемещения, его пространственные ориентиры, факторы, способствующие и препятствующие ему, используемые транспортные средства и др. Многие из названных направлений допускают своего рода "разветвления": например, при появлении транспортного средства оказывается возможным развертывание по следующим направлениям: экипаж и отношения внутри его, составляющие транспортное средство элементы и т. п. Структурировав подобный материал, можно выделить несколько типовых направлений расширения рассматриваемой модели:

1) способ и среда передвижения (по поверхности земли, по воздуху, по воде; ходьба, бег и т. п.; с использованием или без использования транспортных средств и др.);

2) маршрут передвижения (начальный, промежуточный и конечный пункты, ориентиры, остановки и др.);

3) цель, причины и характер передвижения (добровольное или вынужденное, ожидаемые результаты, наличие плана и карты и др.);

4) факторы, способствующие и препятствующие успешному передвижению (погода, наличие дорог и мостов, наличие удобной одежды, перемещаемый груз и др.);

5) используемые транспортные средства (их конструкция, степень надежности, запасы топлива и др.);

6) попутчики (или команда транспортного средства), распределение функций, психологическая совместимость и др.;

7) анализ результатов путешествия.

Чем детальнее структурирована понятийная сфера-источник, чем больше номинативные возможности понятийной сферы-донора, тем больше потенциал метафорической модели. Используемая в теории регулярной многозначности методика описания моделей не является чем-то раз и навсегда данным, она постоянно совершенствуется и во многом зависит от задач исследования, его материала и теоретических взглядов исследователя. Это же можно сказать о методике описания метафорических моделей в когнитивной лингвистике. Представляется, что при анализе современной политической речи для описания метафорической модели необходимо охарактеризовать следующие ее признаки:

1) ИСХОДНУЮ ПОНЯТИЙНУЮ ОБЛАСТЬ (в других терминах - ментальную сферу-источник, сферу-донор, источник метафорической экспансии), то есть в терминах теории регулярной многозначности семантическую сферу, к которой относятся охватываемые моделью слова в первичном значении;

2) НОВУЮ ПОНЯТИЙНУЮ ОБЛАСТЬ (в других терминах - ментальную сферу-мишень, денотативную зону, реципиентную сферу, направление метафорической экспансии), то есть в терминах теории регулярной многозначности семантическую сферу, к которой относятся охватываемые моделью слова в переносном значении;

3) ТИПОВЫЕ ДЛЯ ДАННОЙ МОДЕЛИ СЦЕНАРИИ, которые отражают наиболее характерные для исходной понятийной сферы последовательности ситуаций: например, сценарий "войны" предполагает ее подготовку, объявление, ведение боевых действий с использованием разнообразного оружия, возможность ранения (с последующим лечением) и смерти участников боев, победу или поражение и т. п.;

4) ОТНОСЯЩИЕСЯ К ДАННОЙ МОДЕЛИ ФРЕЙМЫ, каждый из которых понимается как фрагмент наивной языковой картины мира и которые структурируют соответствующую понятийную область (концептуальную сферу); такими фреймами, в частности, являются названные выше составляющие сценариев "войны" и "путешествия. По определению В. З. Демьянкова, фрейм - "это единица знаний, организованная вокруг некоторого понятия, но, в отличие от ассоциаций, содержащая данные о существенном, типичном и возможном для этого понятия… Фрейм организует наше понимание мира в целом… Фрейм - структура данных для представления стереотипной ситуации" [Кубрякова и др., 1996, с. 188];

5) CОСТАВЛЯЮЩИЕ КАЖДЫЙ ФРЕЙМ ТИПОВЫЕ СЛОТЫ, то есть элементы ситуации, которые включают какую-то часть фрейма, какой-то аспект его конкретизации. Например, фрейм "Вооружение" включает такие слоты, как "огнестрельное и холодное оружие", "боевая техника", "боеприпасы" и т. п. При характеристике составляющих слота мы используем термин "концепт"; для обозначения концептов чаще всего используются слова естественного языка. Как отмечает Е. С. Кубрякова, концепт отражает представления "о тех смыслах, которыми оперирует человек в процессах мышления и которые отражают содержание опыта и знания, содержание результатов всей человеческой деятельности и процессов познания мира в виде неких квантов знания" [Там же, с. 90]. Концепт в отличие от лексической единицы (слова) - это единица сознания, ментального лексикона. По словам Е. В. Рахилиной, "главным свойством концептов нередко считается их неизолированность, связанность с другими такими же - это определяет то, что всякий концепт погружен в домены, которые образуют структуру… Домены образуют тот фон, из которого выделяется концепт" [2000, с. 3]. Совокупность всех существующих в национальном сознании концептов образует концептуальную систему, концептосферу;

6) КОМПОНЕНТ, КОТОРЫЙ СВЯЗЫВАЕТ ПЕРВИЧНЫЕ И ВТОРИЧНЫЕ ЗНАЧЕНИЯ ОХВАТЫВАЕМЫХ ДАННОЙ МОДЕЛЬЮ ЕДИНИЦ, то есть выяснить, что дает основания для метафорического использования соответствующих концептов, почему понятийная структура сферы источника оказывается подходящей для обозначения элементов совсем другой сферы.

При дальнейшей характеристике метафорической модели обычно можно определить ее продуктивность (способность к развертыванию и типовые направления развертывания) и частотность, выявить прагматический потенциал, то есть типовые особенности воздействия на адресата, а также "тяготение" модели к определенным сферам общения, речевым жанрам, социальным ситуациям и т. п.

Если использовать метафорический образ, то сценарий модели можно сопоставить с последовательностью кадров на кинопленке, фрейм - с отдельным кадром, а слот - с его частью. Если быть более точным, то сценарий модели следовало бы сравнивать не с каким-то конкретным фильмом, а с типовым содержанием фильмов определенного жанра (детектив, "мыльная опера" и т. п.). Соответственно фрейм - это как бы типичный кадр из соответствующих фильмов (например, полиция преследует преступников), а слот - типовой компонент такого кадра.

Прагматический потенциал модели (сценария, фрейма, слота) - это типовое эмоциональное воздействие, которое способно оказать соответствующее высказывание на адресата.

В целом материалы данного раздела свидетельствуют о наличии определенных точек соприкосновения между рассматриваемыми научными концепциями, и это дает основание для использования при исследовании современной российской политической метафоры всего лучшего, что создано отечественной теорией регулярной многозначности и родившейся в Соединенных Штатах теорией концептуальной метафоры.

1.5. Функции метафоры в современном отечественном политическом дискурсе

Для более полного понимания специфики метафорического моделирования в сфере современной российской политики необходимо рассмотреть функции политической метафоры, попытаться определить, почему отечественные политики и журналисты так часто используют образную номинацию, почему предпочтение отдается определенным сферам-источникам, в какой мере метафора способна участвовать в развитии социального самосознания. Рассматривая функции метафорического моделирования, специалисты по регулярной многозначности отмечают, что при его помощи человек "как бы отмечает пункты наиболее напряженной активности человеческой мысли по выработке адекватного миропонимания", эти модели своего рода "русло, по которому привычно движется бессознательная творческая активность всенародного сознания, и дискуссионное поле, творческая лаборатория по созиданию образа мира у человека" [Постовалова, 1994, с. 208]. Использование новых слов по уже существующим моделям часто создает в тексте оптимальное соотношение стандарта (использование модели), экспрессии (различные виды оживления метафоры), привлекает внимание адресата к способу выражения мысли, которая воспринимается как более яркая и значимая.

В соответствии с представлениями современной когнитивной семантики метафорическое моделирование - это отражающее национальное, социальное и личностное самосознание средство постижения, рубрикации, представления и оценки какого-то фрагмента действительности при помощи сценариев, фреймов и слотов, относящихся к совершенно иной понятийной области. Соответственно в качестве основной выделяется КОГНИТИВНАЯ функция метафоры, то есть функция обработки и переработки информации. Следует уточнить, что когнитивная функция - это основная, но не единственная функция метафорической модели. В качестве материала для анализа рассмотрим следующие фразы, включающие метафоры:

1а) Обросшая жирком КПРФ на столь резкие шаги не готова (Н. Еремеев) - 1б) Имеющая немалую собственность (большой опыт?) КПРФ не готова к решительным действиям.

2а) Бабицкого пожевали и выплюнули, сбивчиво путаясь в собственном вранье (И. Яковенко) - 2б) Бабицкого использовали в нужный момент и быстро отказались от него.

3а) Печатный пряник в виде государственных субсидий для прикормленных СМИ оборачивается кнутом (С. Новопрудный) - 3б) Приманка в виде государственных субсидий для получающих деньги от государства СМИ может быть источником неприятностей.

Как известно, методика сопоставления метафорических и неметафорических обозначений, попытки установить степень их эквивалентности (синонимичности) часто вызывают вполне обоснованные возражения. Однако представляется, что такая методика все-таки возможна, хотя бы в качестве рабочего инструмента для изучения функций политической метафоры. Для структурной семантики различия между метафорическими и неметафорическими номинациями заключаются преимущественно в следующем: слова с прямой и образной номинацией совпадают по набору основных семантических признаков, но метафора обладает мощным коннотативным ореолом: семы эмотивности, яркая внутренняя форма, образность - все это дает разнообразные дополнительные приращения смысла и влияет на восприятие текста адресатом.

В когнитивистике значение высказывания определяется прежде всего способом "ментального конструирования" говорящим той или иной ситуации, а эти способы в метафорических и неметафорических высказываниях принципиально различны. Сила метафоры, ее "голубая кровь" (А. Н. Баранов) в эффекте балансирования между сказанным и несказанным, между определенностью и неопределенностью, в известной условности и вместе с тем в прагматической значимости метафорической концептуализации мира. Метафора, как партком в коммунистической России, все решает и ни за что не отвечает. При сопоставлении фраз, помеченных выше индексами "а" и "б", можно предположить, что политическая метафора имеет, помимо уже названной когнитивной, следующие функции.

НОМИНАТИВНАЯ: метафора нужна для фиксации знания, особенно в случаях, когда у реалии нет общепринятого или хотя бы устраивающего автора краткого наименования. В подобных случаях метафора используется для создания наименования реалии и вместе с тем для осознания существенных свойств этой реалии. Примером может служить обозначение метафорой "пожевали и выплюнули" арест журналиста, предъявление обвинения и последующий его "обмен" у бандитов на пленных военнослужащих.

КОММУНИКАТИВНАЯ (передачи информации): метафора позволяет представлять новую информацию в краткой и доступной для адресата форме. Например, метафорическое обозначение партии "Медведь" воспринимается значительно легче, чем официальное ее наименование "Межрегиональное движение "Единство"" или возможная аббревиатура МДЕ.

ПРАГМАТИЧЕСКАЯ (воздействия на адресата): метафора является мощным средством формирования у адресата необходимого говорящему эмоционального состояния и мировосприятия. Например, ассоциируя название партии с образом медведя, люди переносят на партию традиционное для России позитивное восприятие "хозяина тайги", "генерала Топтыгина", сильного и добродушного героя народных и литературных сказок и даже символа Олимпиады-80.

ИЗОБРАЗИТЕЛЬНАЯ: метафора помогает сделать сообщение более образным, ярким, наглядным, эстетически значимым. Как известно, для публицистических текстов метафорическое словоупотребление традиционно считается абсолютно закономерным, на страницах газет и журналов оно представляет собой одно из характерных средств "текстовой экспрессии", с течением времени преобразующейся в стандарт, штамп [Костомаров, 1998; Крючкова, 1991 и др.]. Особенно распространены метафорические номинации в публицистике постсоветского периода [Булыгина, 1999, с. 6; Кокорина, 1996, с. 171 и др.].

ИНСТРУМЕНТАЛЬНАЯ: метафора помогает субъекту мыслить, формировать собственные представления о мире. Например, Б. Н. Ельцин был законно избранным президентом, и отношения с таким президентом принято строить на конституционной основе. Но введение базисной метафоры "оккупационный режим" все изменяет в отношениях непримиримой оппозиции к администрации президента Б. Н. Ельцина. Если это "оккупационный режим", то он создан незаконно, помимо воли граждан страны, а поэтому каждый "патриот" должен бороться "с оккупантами" всеми возможными методами.

ГИПОТЕТИЧЕСКАЯ: метафора позволяет представить что-то еще не до конца осознанное, создать некоторое предположение о сущности метафорически характеризуемого объекта. Вполне возможно, что, начиная использовать метафору "перестройка", М. С. Горбачев еще не до конца представлял сущность и результаты своих реформ. Скорее всего, личностное гипотетическое осознание значения этого слова существовало в то время у многих "прорабов" и противников "перестройки".

МОДЕЛИРУЮЩАЯ (схематизирующая): метафора позволяет создать некую модель мира, уяснить взаимосвязи между его элементами. Например, метафора общеевропейский дом помогла выразить те взаимосвязи, которые должны были, по мнению М. С. Горбачева, развиваться между европейскими странами: предусмотрительные жильцы поддерживают хорошие отношения со всеми соседями, помогают друг другу, совместно эксплуатируют и ремонтируют дом, защищают его от посторонних и т. п. Эта метафора должна была заменить прежний концептуальный образ железного занавеса (в метафоре "дома" - "глухого забора"), разделяющего мир на друзей и врагов, на своих и чужих, то есть переструктурировать фрагмент политической картины мира, предложить ее новую модель.

ЭВФЕМИСТИЧЕСКАЯ: метафора помогает передать информацию, которую автор по тем или иным причинам не считает целесообразным обозначить при помощи непосредственных номинаций. Возможно, примером подобного использования метафоры может служить опубликованное газетой "Известия" (20.04.00) интервью, в котором Ю. Лужков отказался прямо говорить о своей оппозиционности "партии власти", но, рассказывая о своей пасеке, упомянул о том, что "если пчелы не будут защищать свой мед от всяких там медведей, то они погибнут".

ПОПУЛЯРИЗАТОРСКАЯ: метафора позволяет в доступной для слабо подготовленного адресата форме передать сложную идею. Подтверждением значимости популяризаторской функции политической метафоры может служить следующее сделанное профессиональными психологами наблюдение над особенностями выступлений бывшего председателя правительства России С. Кириенко:

Убедительность выступлениям придают несколько простейших приемов. Например, прием объяснения сложных вещей на пальцах. Скажем, трудности принятия бюджета он сравнивал с ситуацией в бедной студенческой семье. Семья решает, что купить - холодильник или сапоги. И то и другое нужно, но денег все же не хватает… (В. Цепляев, А. Колесниченко. Человек, который всегда готов // АиФ. 2000. № 42.).

Заканчивая обзор, следует отметить, что рассмотренные функции метафоры лишь относительно автономны, они тесно переплетаются между собой, а некоторые из них можно рассматривать как специфический вариант когнитивной функции.

1.6. Человек, социум, природа и вещи: понятийные сферы-источники метафорической экспансии

Многообразие метафорических моделей, отражающих современную российскую действительность, требует их многомерной классификации. Этой проблеме в настоящей монографии будет посвящен специальный параграф. На данном же этапе исследования метафорические модели дифференцируются только на основе послуживших источниками концептуальной метафорической экспансии понятийных сфер (в других терминах - донорских зон, доменов, сигнификативных дескрипторов, исходных семантических полей, типов первичных значений).

Создаваемая человеком картина политического мира изначально антропоцентрична: этот мир строится разумом человека, который концептуализирует политические реалии, опираясь на свои представления о соотношении индивида и мира. Метафора реализует представления о человеке как о центре мира.

В настоящем исследовании представлены четыре основных разряда моделей русской политической метафоры. В каждом из этих разрядов рассматривается несколько наиболее типичных моделей. Эти модели, разумеется, не охватывают всего реального спектра источников метафорической экспансии, но дают относительно полное представление о специфике данного разряда. При выборе моделей для исследования учитывались такие факторы, как степень структурированности исходной понятийной сферы, частотность соответствующих модели метафор, функции модели в политическом языке конца ХХ века, продуктивность модели и возможность ее отнесения к числу доминантных для рассматриваемого периода развития языка и общества.

Учитывалась также целесообразность представления моделей с различными свойствами. Дискуссионному вопросу о классификации метафорических моделей будет отведено место в специальном параграфе настоящей монографии. Содержание основных разрядов русской политической метафоры последнего десятилетия ХХ века может быть обобщено следующим образом.

АНТРОПОМОРФНАЯ МЕТАФОРА. При исследовании этого разряда анализируются концепты, относящиеся к исходным понятийным сферам "Анатомия и физиология", "Болезнь", "Секс", "Семья". В данном случае человек моделирует политическую реальность исключительно по своему подобию.

МЕТАФОРА ПРИРОДЫ. Источниками метафорической экспансии в данном случае служат понятийные сферы "Животный мир", "Мир растений", то есть политические реалии осознаются в концептах мира окружающей человека живой природы.

СОЦИАЛЬНАЯ МЕТАФОРА. Исследуются концепты, относящиеся к понятийным сферам "Преступность", "Война", "Театр (зрелищные искусства)", "Игра и спорт".

АРТЕФАКТНАЯ МЕТАФОРА. Исследуются понятийные сферы "Дом (здание)" и "Механизм". В данном случае политические реалии представляются как предметы, созданные трудом человека.

Названные разряды метафор можно схематично представить следующим образом: "Человек и природа", "Человек и общество", "Человек и результаты его труда", "Человек как центр мироздания".

Важно подчеркнуть, что в основе каждой понятийной сферы лежит концептуализация человеком себя и мира в процессе когнитивной деятельности. Именно поэтому выделяется, например, понятийный разряд "Человек и природа", а не категория (или семантическое поле) "Природа". В соответствии с представлениями когнитивной лингвистики в основе метафоры лежат не значения слов и не объективно существующие категории, а сформировавшиеся в сознании человека концепты. Эти концепты содержат представления человека о свойствах самого человека и окружающего его мира. Всякий концепт является не изолированной единицей, а частью домена (ментального пространства, понятийной сферы). Домены образуют тот фон, из которого выделяется концепт. Концепты, как и домены в целом, отражают не научную картину мира, а обыденные ("наивные") представления человека о мире (В. Гумбольдт и неогумбольдтианцы, американская этнолингвистика, гипотеза лингвистической относительности Сэпира - Уорфа, а также современные публикации Дж. Лакоффа и М. Джонсона, Ю. Д. Апресяна, Л. Н. Иорданской, С. Е. Никитиной, Е. А. Урысон и др.).

Дифференциация научной и "наивной" картины мира опирается на предложенное А. А. Потебней еще во второй половине ХIХ века разграничение "ближайшего" (собственно языкового) и "дальнейшего" (соответствующего данным науки) значений слова, что предопределяет и дифференциацию научных и обыденных ("наивных") классификаций. Например, научная (зоологическая) классификация "царства животных" (это биологический термин, а не "живая" метафора) очень сложна и многоступенчата: на первом этапе названное царство разграничивается на подцарства одноклеточных и многоклеточных. В составе многоклеточных дифференцируется множество подклассов и типов, в том числе губки, кишечно-полостные, плоские, первично-полостные, кольчатые черви, моллюски, иглокожие, хордовые. В последнем типе выделяется подтип позвоночных, в которым далее вычленяются классы рыб, земноводных, пресмыкающихся, птиц, млекопитающих; на следующей ступени этой иерархии разграничиваются… Едва ли имеет смысл приводить здесь хотя бы основную структуру зоологической классификации: очевидно, что она нужна только специалистам.

Большинство "не биологов" вполне обходится "наивной", или "обыденной", элементарной классификацией, и именно эта "наивная" классификация является основой концептуальной структурированности "царства животных", которое составляет исходную понятийную сферу для одной из рассматриваемых ниже разновидностей политической метафоры.

Обыденная классификация животного мира во многих случаях не соотносится с классификацией научной. В частности, в соответствующей современной русской ментальности обыденной классификации, видимо, выделяются в лучшем случае микробы, букашки, черви, змеи, раки, лягушки, рыбы, птицы и собственно животные (в смысле "млекопитающие"). Можно представить и менее детальный вариант классификации: животные, птицы, рыбы и "все остальное" (то есть то, что в научных работах называется "низшие животные"). Кроме того, обыденная классификация животных вне зависимости от семейств, отрядов и видов и прочей научной "зауми" различает домашних и диких животных (например, свиньи могут быть и домашними, и дикими), хищных и нехищных животных (однако к хищникам относятся не только собственно животные, но также некоторые птицы и рыбы), обитателей моря, суши и неба, а также некоторые другие группы. Вместе с тем в обыденном сознании вовсе не существует, например, выделяемых зоологией класса хордовых и даже "семейства волчьих", то есть для нас собственно животные, птицы и рыбы не составляют какого-то единства, а собаки, лисы, шакалы и волки - это совершенно различные для "наивной" классификации животные.

Специальные наблюдения показывают, что в основе абсолютного большинства рассматриваемых ниже политических метафор лежит именно обыденная картина мира, наивные представления, которые, как отмечает Ю. Д. Апресян, "отнюдь не примитивны", а во многих случаях "не менее сложны и интересны, чем научные" [1995, с. 39]. Эти наивные представления "отражают опыт интроспекции десятков поколений на протяжении многих тысячелетий и способны служить надежным проводником" [Там же, с. 39] в познании национального менталитета.

***

В заглавие настоящей монографии вынесен образ метафорического зеркала. Концептуальная метафора - это не просто зеркало: это своего рода система взаимодействующих зеркал, состоящая по меньшей мере из трех элементов.

В ПЕРВОМ ЗЕРКАЛЕ мы видим ментальный мир человека и общества в целом: метафора дает нам великолепный материал для изучения когнитивных "механизмов" в сознании человека и социального мировосприятия: "наше мышление, повседневный опыт и поведение в значительной степени обусловливается метафорой", поэтому, изучая метафору, мы изучаем человеческое мышление [Лакофф, Джонсон, 1990, с. 387].

Во ВТОРОМ ЗЕРКАЛЕ мы видим отражение обыденных представлений человека о понятийной сфере-источнике метафорической экспансии: как уже было сказано, начало метафоре дают именно элементы "наивной" картины мира, например, в политической речи сердце - это орган эмоционального восприятия действительности. В этом случае для нас важно уже не то, как человек мыслит, а то, что именно он думает о сфере-источнике, как он представляет себе ее строение.

В ТРЕТЬЕМ ЗЕРКАЛЕ мы видим отражение наивных человеческих представлений о понятийной сфере, к которой направлена метафорическая экспансия: человек метафорически концептуализирует и структурирует эту сферу, выделяя в ней самое важное и необходимое, давая эмотивную оценку ее элементам. Например, использование концептов из понятийных сфер-источников "Война" и "Криминал" для обозначения политических реалий позволяет выразить негативное отношение к политической деятельности вообще и к отдельным ее субъектам в частности. В данном случае для нас уже важно не то, как человек структурирует сферу-источник, а то, как он структурирует сферу-мишень, как он воспринимает современную политическую реальность.

Конечно, каждое конкретное метафорическое словоупотребление отражает только индивидуальные представления отдельного говорящего, но в результате анализа множества таких словоупотреблений появляется возможность выделить метафорические модели - своего рода типовые схемы, отражающие специфику национальной ментальности на данном этапе развития общества и социальные представления о концептуальной организации сферы-источника и сферы-мишени метафорической экспансии.

Аспект описания при анализе когнитивной метафоры определяется целью, которую ставит перед собой исследователь. Например, в монографии Дж. Лакоффа и М. Джонсона [1980] анализируется прежде всего первое зеркало - авторы стремятся выявить, как организовано человеческое мышление.

Наблюдения за вторым метафорическим зеркалом помогают Ю. Д. Апресяну и целому ряду других исследователей обнаружить строение "наивной" картины мира в русском национальном сознании, выделить важные свойства того или иного концепта. Возможно, некоторые материалы настоящей монографии окажутся в той или иной степени полезными при решении общих проблем когнитивной лингвистики или при дальнейшем изучении конкретных ментальных сфер-источников метафорической экспансии. Однако в центре нашего исследования находится ТРЕТЬЕ ЗЕРКАЛО: анализ когнитивной метафоры в данном случае служит средством выявления существующих в национальном сознании представлений о современной политической ситуации в России, в том числе о деятельности высших органов государственной власти, политических партий и других общественных организаций, о жизни регионов, о состоянии финансовой системы, промышленности, сельского хозяйства и т. п.

В метафорических зеркалах, как и в любых других, картины постоянно меняются, а поэтому очень важно своевременно их зафиксировать, проанализировать и на этой основе выделить типовые модели метафорической концептуализации действительности в современном российском политическом дискурсе. Именно эта проблема и рассматривается в настоящей монографии.