Учебный год 22-23 / nozik_r_anarhiya_gosudarstvo_i_utopiya

Глава 9 ДЕМОКТЕЗИС

Мы нашли оправдание для существования минимального государства, преодолев возражения анархистов-индивидуалистов, и доказали необоснованность всех основных моральных аргументов в пользу более масштабного или более могущественного государства. Несмотря на это, некоторые читатели по-прежнему будут считать минимальное государство слабым и хрупким1. Прочность, с их точки зрения, обеспечивалась бы некоторой асимметричностью прав между государством (индивидами, в совокупности его составляющими) и индивидом, находящимся в естественном состоянии по отношению к нему (и к ним). Более того, прочное государство должно было бы иметь больше полномочий и более широкую легитимную сферу действий, чем обеспечение функции защиты. Легитимного способа прийти к асимметрии прав не существует. Существует ли какой-то способ продолжить наш рассказ о возникновении (минимального) государства из естественного состояния так, чтобы прийти — с помощью исключительно легитимных шагов, не нарушающих ничьих прав, — к чему-ни- будь более похожему на современное государство?2 Если бы такое продолжение оказалось возможным, нам бы удалось прояснить существенные аспекты функционирования тех не-минимальных

1«Сведя задачу государства к обеспечению внешней и внутренней безопасности или к реализации системы правового порядка, суверенное сообщество в конечном итоге было сведено к уровню страхового общества, обеспечивающего свободу и собственность индивидов». Otto Gierke, Natural Law and the Theory of Society 1500—1800, vol. I (New York: Cambridge University Press, 1934), p. 113. Гирке мог бы с еще большим основанием осудить за то же самое (другие сочли бы его осуждение комплиментом) доминирующую на какой-либо территории защитную ассоциацию.

2Относительно альтернативного нелегитимного пути к расширению минимального государства см.: Franz Oppenheimer, The State (New York: Vanguard, 1926). Несмотря на то что в рамках данного исследования было бы уместно дать критический анализ предложенного Локком пути к более могущественному государству, это было бы утомительно; к тому же нечто похожее уже сделали другие.

государств, под властью которых сегодня живут люди повсюду, раскрыть их природу. Я хотел бы предложить вам результат моих скромных усилий в этом направлении.

Последовательность и параллельные примеры

Сначала следует упомянуть о том, как трудно убедить другого человека изменить свою оценку какой-либо ситуации, приведя аналогичный пример. Предположим, что вы пытаетесь таким способом убедить меня изменить мою оценку какой-либо ситуации. Если ваш пример является не очень близкой аналогией, я могу согласиться с вашей оценкой примера, но при этом сохранить свою первоначальную оценку рассматриваемой ситуации. Чем ближе аналогия, тем в большей степени я буду склонен рассматривать ее через фильтр моей первоначальной оценки. («Это, в конце концов, не так уж и плохо, потому что очень похоже на…») Похожие трудности возникают с дедуктивными аргументами, потому что там, чтобы не соглашаться с нежелательным выводом, индивид может отвергнуть одну из посылок, с которой он до того соглашался; но в этом случае трудности зачастую менее серьезны. Дело в том, что длинная цепочка дедуктивных рассуждений позволяет начать очень издалека, с посылок, в которых индивид уверен и которые он не будет воспринимать через фильтр своего отрицания выводов. В то время как пример, чтобы быть убедительной аналогией, должен быть очень близким. (Разумеется, чем длиннее цепочка рассуждений, тем больше вероятность того, что индивид будет сомневаться в том, что вывод действительно следует из посылок; а выяснив, что именно следует из посылок, человек может пересмотреть свое отношение к ним.)

Вы могли бы попытаться изолировать мое суждение или оценку, относящиеся к исходному пункту ваших рассуждений, от моего суждения или оценки, относящихся к вашему конечному выводу (достигая таким образом того же эффекта, что и длинная цепочка рассуждений) с помощью цепочки аналогий. Вы начинаете с очень далекого примера и постепенно приходите к аналогии, структурно очень близкой к той ситуации, которая является предметом обсуждения. Теперь моя очередь, и я должен объяснить, в какой момент и почему в этой последовательности парных аналогий я меняю свое суждение, поскольку я согласился с вами относительно первоначального далекого примера (который, в силу своей удаленности от обсуждавшейся ситуации, я не рассматривал в ее перспективе). Но такие предложения провести границу редко кого-либо убеждают. («Я признаю, что провести границу сложно, но, где бы она ни была проведена, она

будет отделять мое суждение о данном случае от первой удаленной аналогии».)

Самым сильным вашим аргументом был бы в точности параллельный пример, сам по себе безупречно ясный до такой степени, что мое первоначальное суждение о нем не могло бы измениться или быть отвергнуто из-за того, как я оцениваю ситуацию, которая является предметом обсуждения. Найти столь превосходные примеры безумно трудно. Даже имея такой пример, вы все равно должны были бы объяснить, чем он отличается от параллельного (обсуждаемого), чтобы я вынес одно суждение о нем и другое — о параллельном примере, а также объяснить, что это различие с точки зрения целей обсуждения не разрушает параллель между примерами3.

Есть еще более общий парадокс, касающийся логической последовательности аргументов, тесно связанный с вопросом: «Как вы отличаете эту ситуацию от той?» Философы науки часто утверждают, что для любой конкретной совокупности данных существует бесконечное число возможных объяснений; для объяснительного отношения E и любой совокупности данных d бесконечное число возможных потенциальных объяснений находится в отношении E к d. Мы не будем долго задерживаться на том, почему так утверждается. (Действительно ли достаточно просто сослаться на то, что через любое конечное число точек можно провести бесконечное число различных кривых?) Насколько мне известно, пока еще не было доказано, что для каждой совокупности данных существует хотя бы одно объяснение, а что уж говорить о бесконечном числе! Трудно судить об истинности этого утверждения (хотелось бы, чтобы оно было доказано, как теорема) в отсутствие адекватного описания отношения E. Если все, что у нас пока что есть, — это необходимые условия для E, то, возможно, ввод дополнительных условий для достижения достаточности так ограничит E, что бесконечного количества вещей, находящихся в отношении E к d, не будет. (Хотя, возможно, существует общее рассуждение, которое демонстрирует, каким образом можно всегда получать новые вещи, находящиеся в отношении E к d, из старых, находящихся в таком отношении, без повторов, для любого правдоподобного истолкования E.)

Обычно к объяснению предъявляется требование, чтобы по существу то, что находится в отношении E к d, содержало некое теоретическое или имеющее форму закона утверждение. Приме-

3Относительно последних соображений см. мою статью: “Newcomb’s Problem and Two Principles of Choiсe,” in Essays in Honor of C. G. Hempel, ed. Nicholas Rescher et al. (Holland: Riedel, 1969), esp. pp. 135—140.

нительно к моральной ситуации утверждениям, имеющим форму закона, соответствуют моральные принципы. Не будет ли равно убедительным (или неубедительным) предположение, что любой конкретный набор конкретных моральных суждений может быть объяснен бесконечным числом возможных моральных принципов (не все из них будут верны)? Обычное требование, чтобы моральные принципы не содержали имен собственных, индексальных выражений и т.п., соответствует требованию философа науки, чтобы фундаментальные утверждения, имеющие форму законов, не содержали позиционных предикатов4. Надежда использовать условия генерализации, чтобы получить в результате утверждение о том, что есть только один общий моральный принцип, совместимый с большим количеством конкретных моральных суждений, представляется сродни предположению, что есть только одно фундаментальное утверждение, имеющее форму закона, которое могло бы служить объяснением конкретной совокупности данных. А надежда подтолкнуть кого-либо к отказу от его морального суждения, предложив ему провести различие между ним и другим моральным суждением, которое он отказывается сделать, т.е. примирить первое суждение с противоположным суждением, которое он делает, представляется сродни предположению, что для некой логически непротиворечивой совокупности данных не существует объясняющего ее фундаментального утверждения, имеющего форму закона, или набора таких утверждений.

Это очень сильные предположения, далеко превосходящие все, что кому-либо удавалось доказать. Что в таком случае можно надеяться доказать в сфере этики с помощью аргументов генерализации? Представление о том, что никакое фундаментальное моральное утверждение (удовлетворяющее условиям генерализации) не объясняет оба суждения, которые выносит индивид, менее правдоподобно, чем представление о том, что на это не способно никакое фундаментальное моральное утверждение, если оно использует только понятия, доступные этому человеку. И можно счесть разумным требование к человеку, чтобы он сам придумал фундаментальное моральное утверждение, объясняющее его суждения, либо, по крайней мере, чтобы такое утверждение существовало в его моральной вселенной; имеется в виду такое утверждение, которое использует только его моральные понятия.

4См.: C. G. Hempel, Aspects of Scientific Explanations (New York: Free Press, 1965), pp. 266—270. Я использую здесь слово «фундаментальный» в том же смысле, что и Гемпель, а не как в главе 1 этой книги. Требование исключить из формулировки моральных принципов индексальные выражения («я», «мое») не имеет адекватного оправдания.

Нет гарантии, что именно так и будет; и можно было бы утверждать, что он не может просто отмахнуться: «Ну, какой-нибудь гений этики мог бы придумать новые этические понятия и теоретические термины, которые нам и во сне не снились, и в этих терминах дать объяснение всем моим моральным суждениям исключительно через фундаментальные принципы». Понадобились бы анализ и исследование причин, по которым индивид не может просто удовлетвориться представлением о том, что некий фундаментальный моральный закон или законы (использующие те или иные понятия) объясняет(ют) все его суждения. Это представляется реалистичной задачей.

Отмеченные выше трудности с параллельными примерами относятся и к нашей последовательности рассуждений. В тщетной, быть может, надежде, что можно как-то бороться с «загрязняющим» эффектом, который возникает тогда, когда одна ситуация воспринимается через призму установившегося мнения о другой, я прошу читателя следить за собой и останавливаться в тот момент, когда он ловит себя на мысли: «Но это не так уж плохо, потому что это похоже на…» Итак, сейчас мы будем выводить из минимального государства — менее минимальное.

Как получить государство, выходящее за рамки минимального

Предположим, что в естественном состоянии собственность первоначально присваивается в соответствии с принципом справедливости присвоения, а после этого — в соответствии с принципом справедливости перехода собственности, т.е. посредством обмена легитимной собственности на легитимную собственность, услуги или обязательства, а также в результате дарения. Возможно, точный контур пучка прав собственности определяется с учетом того, как можно с наибольшей эффективностью интернализировать внешние эффекты (с минимальными издержками и т.п.)5. Эта идея заслуживает дальнейшего исследования. Права собственности других людей интернализируют негативные внешние эффекты ваших действий в той степени, в какой вы обязаны компенсировать этим другим людям влияние ваших действий на их собственность; ваши права собственности интернализируют позитивные внешние эффекты ваших действий в той степени, в какой ваши действия увеличивают ценность объектов, права собственности на которые вы можете приобрести до этого. При

5См.: Harold Demsetz, “Toward a Theory of Property Rights,” American Economic Review, 1967, pp. 347—359.

наличии заданных границ мы можем представить, абстрактно и

вобщих чертах, как будет выглядеть система, которая интернализирует все негативные внешние эффекты. Однако что предполагала бы полная интернализация всех позитивных внешних эффектов? В сильной форме она предполагала бы, что вы (и каждый человек) получаете полностью все выгоды для других от ваших (его) действий. Поскольку выгоды создать трудно, представим себе, что это подразумевает передачу выгод вам от других людей, в результате которой они возвращаются на ту же кривую безразличия, которую они занимали бы в отсутствие действий с вашей стороны. (В отсутствие полезности, которую можно передавать без ограничений между субъектами, нет гарантии того, что в результате такой интернализации действующий агент получит то же количество выгоды, которое имел бы получатель выгод без этой интернализации.) Сначала возникает мысль, что настолько сильная интернализация уничтожила бы все выгоды от жизни в обществе с другими людьми, потому что каждая выгода, которую вы получили от других людей, немедленно изымается (насколько возможно) и возвращается этим другим. Но поскольку люди будут стремиться получать данный возвратный платеж за принесенные выгоды, в свободном обществе будет существовать конкуренция за предоставление выгод другим. Результирующая рыночная цена за предоставление этих выгод будет ниже, чем самая высокая цена, которую реципиент был бы готов заплатить; этот потребительский излишек и составил бы выгоду жизни

вобществе с другими людьми. Даже если бы общество не было свободным и не допускало ценовой конкуренции среди потенциальных поставщиков какой-либо выгоды (а использовало бы какой-нибудь другой механизм выбора того, кто принесет конкретную выгоду), все равно жить в обществе с другими людьми было бы выгодно. В каждой ситуации, когда имеет место полный возврат полученных выгод, происходит также поступление полной платы за выгоды, предоставленные другим людям. Так что преимущества от жизни в обществе с такой системой состояли бы не столько в выгодах, которые предоставляют вам другие, сколько

вполучении от них возвратного платежа за те выгоды, которые предоставили им вы.

Однако при переходе на другой уровень эта схема становится нелогичной. Вам выгодно жить в обществе, где другие люди возвращают вам плату за выгоды, которые вы им предоставляете. Но должна ли эта выгода, которую обеспечивает вам присутствие других людей, тоже быть интернализована так, чтобы вы полностью возвращали плату за нее? Должны ли вы, например, возвращать тот возврат, который вы ожидаете от других? Очевидно, что этот вопрос можно повторять до бесконечности, а поскольку

получение возврата выгод представляет собой выгоду от сосуществования с другими, интернализация всех позитивных экстерналий не может дать стабильного результата. Учет того, что вызывает действия, привел бы к системе, в которой индивид X возвращает деньги индивиду Y за «обыкновенные» выгоды, полученные от Y, вместо такой системы, в которой Y возвращает X деньги за выгоды, полученные Y от X вследствие того, что X существует и платит Y при «обычной» системе. Дело в том, что во второй системе никто не стал бы предоставлять первоначальные выгоды. Кроме того, поскольку эта система «прицеплена» к «обычной», она не может ее заменить. В отсутствие «обычной» системы и связанных с ней выгод от возвратных платежей, нет ничего, на что могла бы опираться вторая система.

В дискуссиях экономистов об интернализации позитивных внешних эффектов сильный принцип полного возврата выгод остается вне сферы внимания. Их интересует скорее то, чтобы существовал возвратный платеж, позволяющий с лихвой покрыть издержки агентов, осуществляющих деятельность с позитивными внешними эффектами, — чтобы такая деятельность существовала. Именно эта слабая форма возврата, которой достаточно для экономической эффективности, является темой экономической литературы об интернализации (позитивных) внешних эффектов.

Возвращаясь к происхождению государства, выходящего за пределы минимального: люди воспринимают собственность не как обладание вещью, а как обладание правами (возможно, связанными с вещью), которые являются теоретически разделимыми. Права собственности на нечто рассматриваются как права определять, какой из возможных допустимых вариантов распоряжения этим нечто будет реализован. Допустимыми являются те варианты, которые не нарушают моральных границ другого индивида; возвращаясь к старому примеру, право собственности на нож не включает права воткнуть его между ребер другого человека без его позволения (если это не правомерное наказание за преступление, не самозащита и т.д.). Один индивид может иметь одно право на вещь, другой — другое право на ту же вещь. Люди, живущие в непосредственном соседстве с домом, могут купить право определять то, как он будет покрашен снаружи, в то время как индивид, живущий в доме, имеет право определять, что (из допустимого) будет происходить внутри. Более того, несколько человек могут совместно владеть одним и тем же правом, используя какую-либо процедуру принятия решений для определения того, как им распорядиться. Что касается экономического положения людей, то свободный рынок, добровольные объединения некоторых людей (кибуцы и пр.), частная благотворительность и т.п. резко сокращают нищету частных лиц. Но можно

предположить, что либо она ликвидирована не полностью, либо некоторые люди страстно желают еще большего количества благ и услуг. Как в этих условиях могло бы возникнуть государство с более широкими полномочиями, чем минимальное?

Некоторым из тех людей, которым хочется иметь больше денег, может прийти в голову идея акционировать себя, привлечь деньги, продав акции на владение собой. Они разделят права, которые до этого момента каждый индивид имел по отношению к себе, на длинный перечень дискретных прав: например, право решать, какой профессией данный индивид должен пытаться заработать на жизнь, право определять, во что он будет одеваться, право выбирать, с кем из согласных вступить с ним в брак он соединится, право устанавливать, где он будет жить, право определять, будет ли он курить марихуану, право решать, какие книги из тех, которые другие пожелали написать и опубликовать, он будет читать и т.п. Часть из этого массива прав эти люди продолжают сохранять за собой, как и раньше. Другие права они выставляют на рынок, продавая отдельные доли собственности в этих конкретных правах на самих себя.

Сначала люди будут платить деньги за частичную собственность на такие права просто в шутку или оттого, что это модная новинка. Становится модным дарить другим такие дурацкие акции, свои или третьих лиц. Но еще до того, как мода пройдет, другие люди увидят в этом более серьезные возможности. Они выставят на продажу такие права на себя, которые могли бы быть действительно полезны или выгодны другим: право решать, у кого они могут покупать конкретные услуги (которое они назовут правом лицензирования профессиональной деятельности); право устанавливать, товары каких стран они будут покупать (права на регулирование импорта); право выбирать, будут они или нет употреблять ЛСД, героин, табак или цикламат кальция (право на наркотики); право определять, какая часть их дохода пойдет на различные цели, независимо от их согласия или несогласия с этими целями (право налогообложения); право ограничивать разрешенные виды и формы сексуальной активности (право на защиту морали); право решать, когда они будут воевать и кого убивать (право призыва); право определять диапазон цен, в котором они могут совершать обмены (право на регулирование цен и заработной платы); право решать, какие основания незаконны при принятии решений о найме, продаже или аренде (антидискриминационные права); право принуждать их к участию в деятельности судебной системы (право вызова в суд); право реквизировать части тела для трансплантации более нуждающимся (право телесного равенства) и т.д., и т.п. По разнообразным личным причинам другие люди хотят владеть этими правами или иметь возможность влиять на их

реализацию, а потому огромное количество акций продается и покупается, иногда за очень значительные суммы.

Возможно, никто не станет продавать себя в рабство целиком, и возможно, что защитные ассоциации не будут обеспечивать санкцией выполнение таких договоров. В любом случае, полных рабов будут считанные единицы. Почти каждый, кто продает такие права, продает ровно столько, чтобы в совокупности их было достаточно для возникновения, с некоторыми ограничениями, права собственности. Поскольку существуют некоторые ограничения прав собственности на этих людей, они не порабощены полностью. Но во многих случаях продававшиеся многочисленными людьми отдельные права на самих себя были куплены одним индивидом или узкой группой. Таким образом, хотя есть некие пределы титулов собственности владельца, те люди, которые фактически стали чьей-то собственностью, испытывают существенное угнетение, подчиняясь желаниям своего акционера. Поскольку такое почти полное подчинение одних людей другим возникает в результате последовательности легитимных шагов, через добровольные обмены, из первоначальной ситуации, которая не является несправедливой, оно не является несправедливым. Но хоть оно и не является несправедливым, некоторые находят его нетерпимым.

Индивиды, впервые акционирующие себя, вносят в проспект эмиссии условие, согласно которому акции не могут быть проданы тому, кто уже сконцентрировал в своих руках определенное количество акций этого выпуска. (Поскольку чем строже условия, тем ниже ценность акций, барьер устанавливается не слишком низко.) Со временем многие мелкие компании, первоначально купившие акции индивида, распадаются: либо потому, что собственники распродают свои акции нескоординированно, когда испытывают нужду в средствах, либо потому, что многие люди покупают акции таких компаний, так что на уровне итоговой структуры собственности возникает широко распыленная структура владения акциями индивида. Со временем почти каждый по той или иной причине распродает права на себя, оставляя себе по одной акции на каждое право, так чтобы иметь возможность при желании посещать собрания акционеров. (Учитывая то, что их голос ничего не решает, а их спорадические выступления слушают невнимательно, возможно, они оставляют за собой акции на себя исключительно из сентиментальных побуждений.)

Наличие на рынке огромного количества акций и распыление собственности на эти акции ведет к высокой степени хаоса и неэффективности. Постоянно проводятся многолюдные собрания акционеров по принятию решений, которые теперь требуют внешнего участия: одно — о прическе индивида, другое — о его образе