Учебный год 22-23 / nozik_r_anarhiya_gosudarstvo_i_utopiya

с течением времени, на производство которых требуется много времени (старые вина), и т.п.11

До сих пор речь шла о природе простого недифференцированного трудового времени, которое должно предоставить единицу измерения всего остального. Теперь мы должны ввести дополнительные уточнения. Дело в том, что марксистская теория не утверждает, что ценность объекта пропорциональна количеству часов простого недифференцированного труда, потребовавшихся для его производства; она говорит, что ценность объекта пропорциональна количеству часов простого недифференцированного общественно необходимого труда, потребовавшихся для его производства*. Откуда берется дополнительное требование о том, что рабочие часы должны быть общественно необходимы? Разберем этот вопрос без спешки.

Требование, чтобы объект был полезным, является необходимым компонентом трудовой теории стоимости, если эта тео-

11См.: Eugene von Böhm-Bawerk, Capital and Interest, vol. I (South Holland, Ill.: Libertarian Press, 1959), chap. 12 [русск. пер.:

Бэмъ-Баверк Е. фон. Капитал и прибыль. История и критика теорий процента на капитал. СПб., 1909. Гл. XII; Бём-Баверк О. Теория эксплуатации // Бём-Баверк О. Критика теории Маркса. М., Челя-

бинск: Социум, 2002. С. 137—281]; Ibid., Karl Marx and the Close of His System (Clifton, N. J.: Augustus M. Kelley, 1949) [русск. пер.:

Бём-Баверк О. К завершению марксистской системы // Бём-Ба- верк О. Критика теории Маркса. М., Челябинск: Социум, 2002.

С. 3—135].

*«Общественно необходимое рабочее время есть то рабочее время, которое требуется для изготовления какой-либо потребительной стоимости при наличных общественно-нормальных условиях производства и при среднем в данном обществе уровне умелости и интенсив-

ности труда» (Karl Marx, Capital, vol. I (New York: Modern Library, n.d.), p. 46 [русск. пер.: Маркс К. Капитал. Т. 1 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 47] Заметим, что мы хотим также объяснить, почему нормальные условия производства таковы, каковы они есть, и почему для производства данной продукции используют труд определенной квалификации и интенсивности. Дело в том, что имеет значение не средний уровень квалификации, характерный для данного общества. Большинство индивидов могут уметь производить данную продукцию лучше, но они могут быть заняты чем-то еще более важным, так что для данной работы останутся только те, чья квалификация в данном деле ниже средней. По-настоящему важна была бы квалификация тех, кто на самом деле производит эту продукцию. Хотелось бы также, чтобы теория объясняла, что определяет, какие именно из индивидов с различной квалификацией заняты

впроизводстве конкретной продукции. Я упоминаю эти вопросы, конечно, потому что на них может ответить другая теория.

рия хочет избежать некоторых возражений. Представим себе, что человек работает над чем-то совершенно бесполезным и никому не нужным. Например, он часами тренируется в завязывании большого узла; никто не может сделать это быстрее его. Будет ли ценность этого объекта измеряться часами затраченного на него труда? Теория не должна приводить к таким результатам. Маркс обходит это возражение следующим образом: «Вещь не может быть стоимостью, не будучи предметом потребления. Если она бесполезна, то и затраченный на нее труд бесполезен, не считается за труд и потому не образует никакой стоимости»12‡. Не есть ли это ограничение ad hoc? Учитывая всю остальную теорию, кто применяет его? Почему не весь успешно завершенный труд создает ценность? А если упоминание о том, что этот труд полезен людям и на самом деле нужен им (он мог бы быть полезен, но никому не нужен) является обязательным, то, вероятно, получить завершенную теорию ценности можно, исходя исключительно из потребностей, которые в любом случае должны быть учтены.

Даже при наличии ad hoc ограничения, устанавливающего, что объект должен приносить какую-то пользу, проблемы остаются. Представим себе, что некто 563 часа работает над производством чего-то, имеющего очень небольшую полезность (и невозможно сделать то же самое более эффективно). Это нечто удовлетворяет необходимому условию полезности объекта. Определяется ли его ценность количеством вложенного труда, вследствие чего оно оказывается невероятно дорогим? Нет. «Потому что затраченный на них труд идет в счет лишь постольку, поскольку он затрачен в форме, полезной для других»13. Маркс продолжает: «Но является ли труд действительно полезным для других, удовлетворяет ли его продукт какой-либо чужой потребности — это может доказать лишь обмен». Если мы истолкуем Маркса в том смысле, что полезность не является необходимым условием и (при выполнении этого условия) не количество труда определяет ценность, а, напротив, степень полезности определяет, сколько (полезного)

12Marx, Capital, part I, chap. I, sect. I, p. 48. [русск. пер.: Маркс К.

Капитал. Т. 1 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 49]

‡В данном издании для цитирования используются стандартные советские переводы работ К. Маркса, где вместо адекватного перевода немецкого слова «Wert» как «ценность» использован ошибочный перевод «стоимость». Вне цитат из этих источников английский эквивалент «value» в настоящем издании переведен как «ценность». —

Прим. науч. ред.

13Marx, Capital, vol. I, chap. 2, pp. 97—98 [русск. пер.: Маркс К. Ка-

питал. Т. 1 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 95]

труда было потрачено на объект, то мы получим теорию, весьма отличающуюся от трудовой теории ценности.

Можно подойти к этому вопросу с другой стороны. Предположим, что полезные вещи произведены с предельно возможной эффективностью, но их произведено слишком много, чтобы их можно было продать по определенной цене. Цена, при которой весь товар будет распродан, ниже, чем трудовая ценность продуктов; на то, чтобы их произвести, было потрачено большее количество эффективно использованных рабочих часов, чем люди готовы оплатить (при определенной цене часа труда). Следует ли из этого, что количество средних часов, вложенных в производство объекта значительной полезности, не определяет его ценность? Маркс отвечает, что если имеет место такое перепроизводство, что товары не удается распродать по определенной цене, значит, труд был использован неэффективно (нужно было произвести меньше), хотя сам труд не был неэффективным. Таким образом, не все эти трудовые часы составили общественно необходимое время труда. Ценность объекта не меньше, чем потраченное на его производство количество общественно необходимых трудовых часов, потому что на его производство было потрачено меньше часов общественно необходимого труда, чем кажется на первый взгляд.

«Допустим, наконец, что каждый имеющийся на рынке кусок холста заключает в себе лишь общественно необходимое рабочее время. Тем не менее общая сумма этих кусков может заключать в себе избыточно затраченное рабочее время. Если чрево рынка не в состоянии поглотить всего количества холста по нормальной цене 2 шилл. за аршин, то это доказывает, что слишком большая часть всего рабочего времени общества затрачена в форме тканья холста. Результат получается тот же, как если бы каждый отдельный ткач затратил на свой индивидуальный продукт более, чем общественно необходимое рабочее время»14.

Таким образом, Маркс утверждает, что не весь этот труд является общественно необходимым. А какой общественно необходим и сколько его общественно необходимо, будет определяться тем, что происходит на рынке!15 Это уже не трудовая теория ценности;

14Marx, Capital, vol. I, p. 120 [русск. пер.: Маркс К. Капитал. Т. 1 //

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 117].

15Ср.: Ernest Mandel, Marxist Economic Theory, vol. I (New York: Monthly Review Press, 1969), p. 161. «Именно через конкуренцию выясняется, является ли количество труда, воплощенное в товаре, общественно необходимым количеством или нет. …Когда предложение конкретного товара превосходит спрос на него, это означает, что на производство этого товара было израсходовано больше труда, чем было общественно необходимым в данный период. …Когда

центральное понятие общественно необходимого времени труда само определено в терминах процессов и пропорций обмена на конкурентном рынке!16

Мы вернулись к прежней теме, к вопросу о рисках инвестирования и производства, который, как видим, преобразовал трудовую теорию ценности в теорию, использующую критерии конкурентных рынков. Рассмотрим теперь систему оплаты в соответствии

сколичеством часов отработанного простого, недифференцированного общественно необходимого труда. При такой системе риски, связанные с процессом производства, ложатся на каждого рабочего, участвующего в процессе. Как бы много часов и с какой бы степенью эффективности он ни отработал, о количестве отработанных им часов труда, которые были общественно необходимы, он не узнает до тех пор, пока не выяснится, сколько людей готовы покупать продукцию и по каким ценам. В условиях системы оплаты в соответствии с количеством часов отработанного общественно необходимого труда некоторые усердные рабочие не получили бы почти ничего (те, кто занимался производством хулахупов, когда мода на них прошла, или те, кто работал на заводе Edsel компании Ford Motor), а другие получили бы очень мало. (Учитывая огромную и неслучайную некомпетентность инвестиционных и производственных решений в социалистическом обществе, было бы чрезвычайно удивительно, если бы правители такого общества осмелились платить своим рабочим в строгом соответствии с количеством отработанного ими «общественно необходимого» труда!) Такая система заставила бы каждого индивида пытаться предвидеть будущий спрос на производимый им товар; это оказалось бы совершенно неэффективно и подвигло бы тех, кто сомневается в будущем успехе своей продукции, бросить работу,

скоторой они хорошо справляются, даже если другие верят в успех настолько, что готовы рискнуть. Система, которая позволяет людям перекладывать на других риски, которые им не хочется брать на себя, и при любом исходе рискованного процесса получать фиксированную оплату, имеет несомненные преимущества*. Есть большие преимущества в существовании возможностей для

предложение меньше спроса, это означает, что на производство данного товара было потрачено меньше труда, чем было общественно необходимым».

16Ср. с обсуждением этого вопроса в: Meek, Studies in the Labour Theory of Value, pp. 178—179.

*Невозможно застраховать подобные риски для каждого проекта. Оценки этих рисков будут различны; а когда все риски застрахованы, то уменьшается стимул сделать все возможное для достижения успеха. Поэтому страховщику пришлось бы тщательно следить за действиями

специализации на принятии рисков; эти возможности приводят к типичному набору капиталистических институтов.

Маркс попытался ответить на следующий кантианский вопрос: как возможна прибыль?17 Как может возникнуть прибыль, если все оплачивается в соответствии с полной ценностью, если нет никакого жульничества? Согласно Марксу, ответ заключается в уникальной особенности рабочей силы: ее ценность равна издержкам на ее воспроизводство (труду, вложенному в нее), но при этом она способна производить большую ценность, чем она имеет. (Это верно и относительно машин.) Вложение определенного количества труда L в производство человеческого существа создает нечто, способное израсходовать количество труда, превышающее L. Поскольку индивидам не хватает ресурсов, чтобы дождаться дохода от продажи продуктов их труда (см. выше), они не в состоянии получить выгоду от своих способностей и вынуждены обращаться к капиталистам. В свете трудностей, с которыми столкнулась марксистская экономическая теория, можно было бы предположить, что марксисты займутся тщательным изучением других теорий существования прибыли, включая те, что были сформулированы «буржуазными» экономистами. Хотя здесь я сконцентрировался на вопросах риска и неопределенности, я должен также упомянуть об инновациях (Шумпетер) и, что очень важно, о предпринимательской бдительности [alertness] в отношении новых возможностей для арбитражных операций (в широком понимании), которых еще не заметили другие18. Если другая объясняющая теория окажется адекватной, то марксистская экономическая теория, как можно предположить, лишится значительной части научности; может даже возникнуть представление, что эксплуатация по Марксу — это эксплуатация экономического невежества публики.

застрахованного, чтобы избежать того, что называют «моральным риском». См.: Kenneth Arrow, Essays in the Theory of Risk-Bearing

(Chicago: Markham, 1971). Алчян и Демсец (Alchian and Demsetz,

American Economic Review [1972], pp. 777—795) обсуждают дея-

тельность по управлению рисками; к рассмотрению этого предмета их привело изучение проблемы оценки предельного продукта в совместной деятельности с помощью мониторинга вклада, а не анализ риска и страхования.

17Детальное рассмотрение его теории см. в: Mark Blaug, Economic Theory in Retrospect (Homewood, Ill.: Irwin, 1962), pp. 207—271 [русск. пер.: Блауг М. Экономическая мысль в ретроспективе. М.:

Дело, 1994. С. 207—274].

18См.: Israel Kirzner, Competition and Entrepreneurship (Chicago: University of Chicago Press, 1973) [русск. пер.: Кирцнер И. Конку-

ренция и предпринимательство. Челябинск: Социум, 2008].

Добровольный обмен

Некоторые читатели не одобрят того, что я часто говорю о добровольных обменах, на том основании, что некоторые действия (например, когда люди соглашаются работать по найму) на самом деле не добровольны, потому что у одной из сторон резко ограничен выбор вариантов, и все они намного хуже того, который она выбирает. Являются ли действия индивида добровольными, зависит от того, что ограничивает доступные ему варианты. Если ограничителями являются законы природы, действия добровольны. (Я могу добровольно дойти пешком туда, куда я предпочел бы долететь без посторонней помощи.) Действия других людей ограничивают доступные нам возможности. Становится ли результирующее действие добровольным, зависит от того, имели ли эти другие право на свои действия.

Рассмотрим следующий пример. Представим себе, что есть двадцать шесть женщин и двадцать шесть мужчин, каждый из которых хочет вступить в брак. Так получилось, что в каждой половой группе все индивиды одного пола одинаковым образом упорядочивают особей противоположного пола по степени привлекательности в качестве брачных партнеров: в убывающем порядке от A до Z и соответственно от A' до Z'. A и A' добровольно принимают решение вступить в брак, и каждый предпочитает другого остальным возможным партнерам. B больше всего хотел бы вступить в брак с A', а B' — c A, но A и A' своим выбором устранили такие возможности. Когда B и B' вступают в брак, их выбор не является недобровольным просто из-за того, что каждый из них предпочел бы другой вариант. Этот другой, наиболее предпочтительный вариант требует сотрудничества других людей, которые предпочли не сотрудничать, что является их правом. У B и B' возможности выбора меньше, чем были у A и A'. Такое сокращение круга возможностей продолжается в алфавитном порядке вплоть до Z и Z', у каждого из которых есть выбор: либо вступить в брак друг с другом, либо не вступать в брак вовсе. Каждый из них предпочитает любого из двадцати пяти других партнеров, которые в результате своего выбора стали недоступными для Z и Z'. Z и Z' решили вступить в брак добровольно. То, что единственный доступный им вариант (на их взгляд) намного хуже, и то, что другие, решив реализовать свои права определенным образом, сформировали тем самым конфигурацию вариантов, из которых выбирают Z и Z', не означает, что они поженились не по доброй воле.

Похожие соображения применимы к рыночным обменам между рабочими и владельцами капитала. Z должен выбрать между трудом и голодной смертью; решения и действия всех остальных

не оставили для Z никаких других вариантов. (У него могли бы быть разные варианты трудоустройства.) Является ли решение Z наняться на работу добровольным? (А решение человека, находящегося на необитаемом острове, который должен работать, чтобы выжить?) Выбор Z действительно доброволен, если все остальные индивиды, от A до Y, действовали добровольно и в рамках своих прав. Тогда мы должны выяснить, так ли это в отношении них. Мы задаем эти вопросы, двигаясь вверх, пока не дойдем до A или до A и B, решение которых действовать определенным образом сформировало ситуацию, в которой выбор делает C. Мы возвращаемся вниз по цепочке, в которой добровольные акты выбора индивидов от A до C повлияли на возможность выбора D, акты выбора индивидов от A до D повлияли на возможность выбора E и так далее обратно к Z. Когда человеку приходится делать выбор из вариантов разной степени отвратительности, нельзя считать его действия недобровольными на основании того, что другие добровольно совершали свой выбор и действовали в рамках своих прав таким образом, что не оставили ему более привлекательных вариантов.

Следует отметить любопытную особенность структуры права вступать в отношения с другими людьми, в том числе в отношения добровольного обмена*. Право вступать в определенные отношения — это не право вступать в них с кем угодно и даже не право вступать в них с теми, кто хочет этого или выбрал бы это; это право вступать в такие отношения с любым, у кого есть право вступать в такие отношения (с кем-то, у кого есть право вступать в такие отношения…). У права вступать в отношения или заключать сделки есть «крючки», которые должны прикрепиться к соответствующему «крючку» прав другого человека, который тот протягивает им навстречу. Моего права на свободу слова не нарушает то, что некий узник заключен в одиночку, откуда он не может услышать меня, и мое право на получение информации не нарушено, если этому узнику мешают общаться со мной. Права журналистов не нарушены, если «человеку без страны» Эдварда Эверетта Хейла‡ не разрешают читать некоторые их статьи, и права читателей также не были нарушены, когда Йозефа Геббельса повесили, тем

*Поскольку у меня нет уверенности в этом пункте, я предлагаю этот абзац вниманию читателя в экспериментальном порядке, как интересную гипотезу.

‡Эдвард Эверетт Хейл — унитарианский священник, автор науч- но-фантастических рассказов; героя его рассказа «Человек без страны» за предательство приговаривают к изгнанию, которое он должен провести на кораблях ВМС США; ему запрещено получать какие-либо сведения о стране, которую он предал, и даже слышать ее название. — Прим. перев.

самым помешав ему снабдить их дополнительными текстами для чтения. В каждом из этих случаев под правом имеется в виду право на отношения с кем-то, у кого также есть право быть стороной в подобных отношениях. Как правило, у взрослых людей есть право на отношения с любым другим взрослым, который согласен на них и имеет такое право, но это право может быть отнято в наказание за неправильные действия. Это усложнение «крючков» на правах не будет иметь значения применительно к рассматриваемым нами случаям. Но у него есть свои следствия; например, оно затрудняет автоматическое осуждение принудительного прекращения выступлений ораторов в общественном месте только на том основании, что это нарушает права других людей на выслушивание мнений, которые они желают выслушать. Если право вступать в отношения — это только половина права, то эти другие люди имеют право выслушивать любые мнения, какие они пожелают, но только мнения тех индивидов, которые имеют право их сообщать. Права слушателей не нарушены, если у оратора нет «крючка», чтобы соединиться с их «крючками». (У оратора может не быть «крючка» на правах только потому, что он что-то совершил, но не из-за содержания того, что он хочет сказать.) Мои размышления не направлены на оправдание запрета публичных выступлений, я просто хочу предостеречь читателя от поспешного осуждения подобных запретов на слишком простых основаниях, которые я раньше был склонен использовать и сам.

Филантропия

Я уже указывал, каким образом индивиды могли бы по своему выбору поддерживать виды деятельности, институты или ситуации, которые им симпатичны, например контролируемые рабочими заводы, расширение возможностей для других, сокращение бедности, гуманизацию рабочих мест. Но захотят ли даже те люди, которые симпатизируют этим идеям, делать благотворительные взносы в пользу других, даже если вывести их из-под налогообложения? Разве они не хотят уничтожения или ликвидации бедности или не приносящего удовлетворения труда, и разве их взносы не являются всего лишь каплей в море? И не будут ли они чувствовать себя наивными простаками, если они будут давать, а другие — нет? Не может ли быть так, что все они предпочитают принудительное перераспределение, даже несмотря на то, что они не стали бы заниматься частной благотворительностью, если бы принуждения не существовало?

Представим ситуацию, в которой существует одобряемое всеми принудительное перераспределение, которое передает средства

от богатых индивидов бедным индивидам. Теперь предположим, что правительство, возможно, для снижения трансфертных издержек, управляет обязательной системой, принуждая каждого богатого индивида ежемесячно посылать чек на предписанную сумму на почтовый адрес какого-то получателя, имени которого он не знает и который не знает его имени19. Общая величина трансферта равна сумме этих индивидуальных переводов. И в соответствии с гипотезой каждый, кто платит, поддерживает принудительную систему.

Теперь представим, что принуждения нет. Продолжат ли индивиды делать переводы добровольно? Прежде отдельный взнос помогал определенному индивиду. Он будет продолжать поддерживать этого индивида вне зависимости от того, будут ли другие продолжать делать переводы. Почему чье-либо желание делать их должно иссякнуть? Есть два типа причин, достойных рассмотрения: во-первых, взнос отдельного человека оказывает меньше влияния на проблему, чем при наличии принудительной схемы; во-вторых, то, что он делает взнос, связано для него

сбольшей жертвой, чем при принудительной схеме. Результат,

ккоторому приводит его взнос в принудительной схеме, оправдывает в его глазах этот платеж. Он перестает платить при добровольной схеме либо оттого, что этот взнос приносит ему меньше, либо оттого, что он стоит ему больше.

Почему его взнос мог бы оказывать меньшее влияние в отсутствие некоторых или всех остальных взносов? Почему он мог бы приносить ему меньше? Во-первых, ликвидация и искоренение бедности (неинтересного труда, подчиненного положения людей и т.п.) может быть для человека самостоятельной ценностью, превышающей задачу преодоления бедности каждого конкретного индивида20. Реализация идеала отсутствия бедности и т.п. име-

19Или он посылает n разных чеков на адреса n различных получателей; или n богатых людей отсылают каждый определенную сумму некоему одному получателю. Поскольку в наших рассуждениях это ничего не меняет, мы будем исходить из упрощенного предположения о равном количестве бедных и богатых индивидов.

20При наличии n бедняков, для этого человека полезность полной ликвидации бедности превышает

Это утверждение использует понятие условной полезности, о которой см. мою неопубликованную докторскую диссертацию: The Normative Theory of Individual Choice (Princeton University, 2963, chap. 4, sect. 4); R. Duncan Luce and David Krantz, “Conditional Expected Utility,” Econometrica, March 1971, pp. 253—271.

ет для него самостоятельную ценность*. (Учитывая социальную неэффективность, этого никогда не произойдет.) Но поскольку он будет продолжать перечислять взносы до тех пор, пока это делают остальные (и будет рассматривать свой вклад как очень важный, при условии что остальные тоже делают взносы), это не может быть мотивацией, способной привести кого бы то ни было к отказу от взносов. Возможно, потребуется какое-то средство напоминания о том, почему человек хочет уничтожить различные общественные пороки, где будут перечислены причины, по которым нежелательным является каждое проявление общественного порока независимо от того, имеются ли где-то еще подобные случаи. Сокращение случаев проявления общественных пороков с двух до одного не менее важно, чем их сокращение с одного до нуля. Отрицание этого — характерный признак идеолога. Те, кто склонен прилагать усилия для расширения принудительной благотворительности из-за того, что они окружены такими идеологами, потратили бы время с большим толком, если бы попытались вырвать своих ближних из плена абстракций и вернуть их с неба на землю. Или, по крайней мере, им следует предпочесть такую принудительную систему, сеть которой охватывает только идеологов такого рода (сторонников принудительной системы).

Второй и более почтенной причиной того, почему добровольные взносы могут приносить индивиду, который их делает, меньшее удовлетворение, чем недобровольные, причиной, по которой кто-либо мог бы прекратить делать взносы в добровольной системе, оставаясь сторонником принудительной системы, могла бы быть вера в то, что подлежащее искоренению явление содержит внутренние усиливающие взаимодействия. Результат от воздействия на конкретный компонент можно получить только в том случае, если одновременно воздействовать на все компоненты явления. Такое воздействие одновременно помогает данному компоненту и снижает ухудшение состояния других компонентов; но это снижение внешнего ухудшения для каждого отдельного индивида может быть само по себе почти пренебрежимо малым или находиться ниже определенного порога. В такой ситуации то, что вы даете одному индивиду n долларов, в то время как многие другие люди дают каждый по n долларов каждому или большинству из тех индивидов, кто взаимодействует с получателем вашего взноса,

*В самом деле, иногда сталкиваешься с людьми, для которых повсеместное искоренение чего-либо имеет огромную ценность, а искоренение того же самого в конкретных случаях не имеет почти никакой ценности; с людьми, которые заботятся об абстрактном человечестве

вцелом, но при этом их забота не распространяется ни на одного конкретного человека.