+ Проблемы криминологии. Курс лекций
.pdf
161
криминологический метод, который, в частности, позволяет понять, как уголовный закон влияет на различные изменения преступности, позволяет получить «ответ на вопрос об установленном государством уровне уголовноправовой репрессии и о соотношении этого уровня с общественными ожиданиями»278.
И хотя в данном случае можно говорить о механическом включении в уголовное право некоторых важных разделов криминологии (а иного на сегодня и быть не может), но и это вселяет надежду на будущий «концептуальный синтез» этих отраслей научного знания.
Обращаясь к третьему аспекту взаимосвязей уголовного права – с уголовной политикой, следует сказать, что эти взаимосвязи отличаются ещё большим колоритом и непростой эволюцией, о чём речь пойдёт в отдельной главе.
Как уже отмечалось выше, Э. Ферри, размышляя над преобразованием науки о криминале и не допуская мысли об искусственном разделении находящихся в органическом единстве уголовного права и уголовной социологии, писал: «Подобно тому, как нелепо было бы отделять изучение индивидуальных факторов преступления от факторов общественных, так нелепо и стараться отделить изучение социальной природы преступления от его юридической стороны»279.
К уголовной политике Ферри относился весьма сдержанно. Он не рассматривал её как науку и признание таковой находил недоразумением, поскольку то, что приписывалось уголовной политике (изучение преступности и средств борьбы с ней), входило в функцию уголовной социологии. Но вот в практическом аспекте Ферри допускал применение её как «искусства, с по-
278Голик Ю. В. Наука уголовного права // Полный курс уголовного права: в 5 т. / под ред. А. И. Коробеева. – Т. 1: Преступление и наказание. – СПб.: издательство Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2008. – С. 38.
279Ферри Э. Уголовная социология. – С. 642.
162
мощью которого законодатели низводят правила уголовной науки с небес абстракции к земной действительности»280.
Так или иначе, в концепции Э. Ферри определялось условное триединство учения о криминале («уголовная социология»), в котором предполагалось сочетание таких противоположностей (в лице отраслей знания), как уголовное право, криминология и политика. Такое видение общей науки о криминале имели многие криминалисты – Ф. Лист, А. А. Пионтковский, М. П. Чубинский и др.
Старания завершить дискуссию между криминалистами-юристами и криминалистами-социологами (отнесу к ним и уголовных политиков) привели было к кажущемуся эффекту. Как пишут авторы монографии «Пути и судьбы отечественной криминологии», «появились многочисленные учебники уголовного права, в которых мирно соседствовали главы строго догматического характера с главами о факторах преступности. Авторы этих учебников наивно полагали, что, соединив догматику с социологией под одной обложкой, они добились их синтеза. С их легкой руки до сих пор жива традиция эклектического соединения уголовного права и криминологии»281.
Авторы очень точно характеризуют позицию «противоположностей», в которой проблема единства науки сводится к вопросу мнения криминалиста (а у двух юристов, вспомним шутку, менее трёх мнений не бывает). Между тем речь должна идти не просто о противоположностях, не связанных друг с другом, а представляющих «одновременно единство, заключающееся в их
общем корне, генетическом родстве» (выделено мной – авт.). И далее авторы поясняют: «Онтологическим основанием этого единства является неразрывная связь юридического и социального, зависимость правовых институтов от институтов экономики и политики»282.
280Ферри Э. Указ. соч. – С. 650.
281Иванов Л. О., Ильина Л. В. Пути и судьбы отечественной криминологии. – С. 24.
282Иванов Л. О., Ильина Л. В. Пути и судьбы отечественной криминологии. – С. 27.
163
Обращаясь к упомянутому образу, следует заметить, что на протяжении двух веков прочно укоренилось на научной ниве мощное дерево с тремя привойными ветвями. Но такой искусственный синтез до сих пор не может дать нового качества. На каждой ветви вызревают плоды – очень похожие и в то же время разные по форме и содержанию.
Ретроспективный обзор подходов к определению предмета и методов познания каждой из рассматриваемых отраслей обращает внимание, мягко говоря, на недостаточное методологическое обоснование концепции «расширенной науки» криминологии. Собственно говоря, такой концепции не было и не могло быть предложено. Идея «расширенной науки» захватила многие умы, и сегодня актуальность её бесспорна. Но она стала похожа скорее на некую стратегическую цель, недостижимую цель-ориентир.
Долгие размышления над этой проблемой укрепили меня в убеждении необходимости иного подхода к её изучению и поиску путей решения.
На протяжении всего исторического времени велись с разной степенью остроты и активности дискуссии (выражение индивидуальных мнений учёных). Но о чём были эти научные споры? О предмете исследования – преступлении, преступнике, наказании, факторах, или детерминантах преступности, её измерении, мерах предупреждения и т. д. Обсуждали проблему метода, даже пытались рассмотреть его как основополагающий признак, или критерий определения сущности науки, её возможностей в борьбе с преступностью. Находили отличия уголовного права от уголовной социологии, но и видели в них общее. Находили превосходства одной науки и несовершенства другой. Рассматривали цели и задачи в разных аспектах, на разных уровнях. Например, целям наказания было посвящено множество теорий…
И всё это во многом вроде бы относилось к вопросу о судьбе (быть или не быть её статусу) «расширенной науки».
Важно обратить внимание на чрезвычайно важное, полагаю, обстоятельство: концептуальные положения излагались, и споры по ним велись в основном на отраслевом (межотраслевом) уровне. При этом, естественно, ис-
164
пользовались и соответствующие общенаучные методы и метод конкретных наук – от метафизических и до позитивистских.
Представляется, что проблему единства криминологии необходимо решать прежде всего не общенаучными методами, например, анализа (сравнивая отрасли и находя в них буквально всё, что нужно исследователю, – то, что их объединяет, и то, что делает их уникальными) и синтеза (соединения разрозненных элементов в набор).
Необходимо, мне кажется, исходить из того, что следует определиться с предметом научного исследования. Этим предметом выступает проблема «расширенной науки» криминологии, точнее, проблемная ситуация, которую можно отнести к относительно узкой области науковедения. Науковедение представляет собой систему предпосылочных знаний, которые позволяют изучать структуру, динамику, функциональность, методы и другие элементы науки и её развитие. Целью «криминологического» науковедения видится разработка теоретического понимания и объяснения (концепция) науки, определение её места и роли в социально-юридической сфере жизнедеятельности общества283.
В конструировании понятия науки будущего – криминологии (в родовом значении; в отраслевом – например, «преступностиведение» или «уголовная социология») можно исходить из определения общей науки уголовного права (включающей три отрасли), предложенного А. А. Пионтковским: «наука, занимающаяся изучением преступной деятельности, раскрытием естественных законов, обусловливающих собою эту деятельность, и изучением и установлением средств и способов борьбы с этой деятельностью»284.
В этом определении объединены потенциалы всех трёх отраслей криминологии. Больше того, А. А. Пионтковский указывает на в высшей степени очевидную ему тесную связь и зависимость между этими – криминологиче-
283См.: Науковедение // Философский словарь / под ред. И. Т. Фролова. – 6-е изд., перераб. и доп. – М.: Политиздат, 1991. – С. 282-283.
284Пионтковский А. А. Наука уголовного права. – Ярославль: Типо-Литография Э. Г. Фальк, 1895. – С. 6.
165
ской, уголовно-догматической и уголовно-политической – отраслями (догмами). Учёный подчёркивает, что эта связь «признаётся многими из современных криминалистов (Гарра, Гуаклер, Готье, Лист, Принс, Ван Гамель и многие другие)»285.
Исходя из очевидной общности указанных отраслей и учитывая современные научные течения в учении о криминале, А. А. Пионтковский пишет о целесообразности соединения этих доктрин в общую науку, которая, кроме того, объединила бы все прочие «родственные» течения. Он приводит в поддержку своего утверждения аналогичную позицию Ферри, Гарро, Листа и других криминалистов. В концепции учёного видится перспектива формирования новой, родовой науки – будет ли она названа «уголовным правом», «криминологией» или иначе.
Вопрос 2-й. Проблема научности ранней криминологии
Размышляя над этим непростым названием главы, мне вдруг захотелось прибегнуть к образному выражению предмета моего описания, т. е. криминологической мысли. И в воображении возникла обманчивая картина: старая (по годам и опыту: сотни лет существования!) школа уголовного права; устоявшиеся традиции; размеренность относительно спокойного течения научной мысли; над всем – печать безмятежности; всё – будто под довлеющей силой «свинцового» воздействия Луны, с которой я почему-то обнаруживаю сходство с метафизикой. Под её антидиалектическим воздействием исследовательский ум, оторвавшись от физики реального мира, умозрительно постигает неизменное начало зла, именуемое преступлением, конструирует его и другие юридические понятия, логически выстраивает неопровержимые доводы…
Хотя в этом «не очень земном» мире криминологической мысли проявлялись и светлые проблески осознания реальности, окружающей изучаемый
285 Там же. – С. 21-22.
166
ноумен. Однако эти проблески были так слабы, что не могли осветить скольнибудь заметную сферу в этой кладке научных догматов. Эти «эмпирические» идеи, например, у самого Беккариа или (наиболее ярко выраженные) у Романьози не вызывали сколь-нибудь, да и не могли вызвать дискуссионного возмущения в обители будущих классиков.
Такое возмущение пришло от нового поколения учёных, внимание которых было обращено на изучение преступления и преступника не как абстрактные конструкции, а как явления – одно как социальное, другое как антропологическое.
Предваряя дальнейшие размышления на данную тему, замечу следующее. Как мне представляется, указанное явление поддаётся объяснению закономерностью научного познания, в частности, анализом элементов предмета, что ведёт к дифференциации, а затем их синтезу, или систематизации, с чем связана уже интеграция. В силу этого традиционное учение о криминале, или уголовное право (охватывающее весь будущий цикл криминологических дисциплин) начинает «давать трещины» между постепенно образующимися отраслями научного знания. Как отмечают специалисты, для науки того времени были (а теперь они активно проявляются и в современной науке) характерны два полярных процесса: с конца XVIII в. – дифференциация, т. е. обособление и становление новых отраслей знания (в данном контексте – уголовной антропологии, этиологии преступности и т. п.); несколько позже, с XIX в. – интеграция, т. е. взаимовлияние и взаимопроникновение относительно самостоятельных, но родственных отраслей научного знания286 (опять же, в данном контексте – проблема «расширенной науки»).
Как отмечают учёные, в то историческое время всё отчётливее проявлял себя водораздел между естественно-научными и социальногуманитарными знаниями. Этому процессу способствовала специализация
286 См.: Дифференциация и интеграция // Токмянина С. В. Общие проблемы философии науки: Словарь для аспирантов и соискателей / сост. и общ. ред. Н. В. Бряник / отв. ред. О. Н. Дьячкова. – Екатеринбург: изд-во Урал. ун-та, 2007. – С. 31 – 34.
167
внутри отдельных наук, которая была вызвана особенностями применяемых методов и концептуальных положений установок своеобразием их методологических установок, концептуальных положений отдельных учёных и научных сообществ в изучении как природных, так и общественных явлений, их особенностей и закономерностей287.
Так, в рассматриваемом плане традиционному «кабинетному» методу науки уголовного права был противопоставлен другой – эмпирический метод. Таким образом, приверженцы новой школы выступили «врагами предшествовавшего направления, – как их назвал проф. В. Д. Набоков, – придали последнему название классического, не в смысле эпитета, знаменующую простоту и красивую стройность, эти обыкновенные атрибуты классицизма, в оскорбительном значении клички, рисующей нечто устарелое, отвлечённое, мёртвое»288.
Мне же с высоты своего времени и поколения представляется, что определение «классическая» (школа) означает вовсе не саркастический ярлык, а ту заслугу действительно классиков учения о криминале, многие положения которых вошли в теорию уголовного права и остаются в нём ныне. А в то время фактически это были живые классики, но осознание этого феномена придёт много позже.
А тогда они столкнулись с новым, детерминистским мировоззрением. Над их «мёртвой схоластикой» «поднято было знамя «естественно-научного метода»289…
В самом начале главы я представил обманчивую картину сущности классической школы, какой она представлялась заявившим себя позитиви-
287См.: Дифференциация и интеграция // Токмянина С. В. Общие проблемы философии науки: Словарь для аспирантов и соискателей / сост. и общ. ред. Н. В. Бряник / отв. ред. О. Н. Дьячкова. – Екатеринбург: изд-во Урал. ун-та, 2007. – С. 31 – 34.
288Содержание и метод науки уголовного права // Набоков В. Д. Сборник статей по уголовному праву. – С.-Петербург: типография товарищества «Общественная польза», 1904.
– С. 2.
289Содержание и метод науки уголовного права // Набоков В. Д. Сборник статей по уголовному праву. – С.-Петербург: типография товарищества «Общественная польза», 1904.
– С. 2.
168
стам, вооружённым новым методом, призванным уложить «классиков» на щите. В этом и заключается, как мне представляется, сущность раскола и последующих разноречий между приверженцами классического, неоклассического и антрополого-социологического направлений в криминологии: отсутствие единого понимания методологии, или конституции науки, которой должен руководствоваться каждый, кто взял на себя ответственность в поисках и установлении истины, т. е. закономерностей явлений и процессов общественной жизни.
Исходя из этой посылки, начитаешь понимать абсурдность «скрещивания» «методов-мечей», обращающих противоположности в противоречия. Но за «методами-мечами» стояли мировоззрения – метафизическое и детерминистское. Особенно чрезмерной запальчивостью отличались позитивисты. Хотя и ответная реакция оказывалась не только оборонительной, но и наступательной, поначалу особенно – в отношении криминалистов-антропологов.
Очевидно, что недопонимание важности философской мысли, а то и отрицательное отношение к философии (что было характерно для того времени), рождало и непонимание «раскольниками» друг друга. В этом отношении уместно привести пример, который подаёт Ф. Лист, размышляя о причинах преступности. В понимании Ф. Листа, «закон причинности существует только для воспринимаемых нашим интеллектом явлений. Вне их – царство веры. Право знает лишь мир материальных фактов»290.
Детерминизм принимался Листом исключительно в приложении к реальной жизни, в том смысле, что он выражает реальный закон причинности, которым и руководствуется уголовное право. А что касается того детерминизма, который находится за пределами уголовного права («человеческого понимания»), «противоречит науке»; такой детерминизм Лист называл «теорией спекулятивной философии»291.
290 Лист Ф. Задачи уголовной политики. Преступление как социально-патологическое яв-
ление. – С. 81. 291 Там же.
169
Подобный подход можно объяснить механическим миропониманием. Именно с такого подхода определяется, например, причинная связь как обязательный элемент в уголовно-правовой конструкции преступления. В криминологическом конструировании механизма преступления указанный элемент выступает составляющим так называемой «полной причины» преступления (таким образом, можно было бы сказать, уходящей в область «спекулятивной философии»).
Возвращаясь к основной мысли о столкновении метафизического и детерминистского мировоззрений, не могу не прибегнуть к мнению русского философа – богослова С. Н. Булгакова: «…Метафизические запросы нашего разума и отвечающее на них умозрение нисколько не уничтожаются, даже ничего не теряют от пышно развивающейся наряду с ними положительной науки... их развитие может вести только к их взаимному прояснению, отнюдь не уничтожению»292. По природе человеческой мысли все философы и есть метафизики, утверждает С. Н. Булгаков. И, примеряя это утверждение к себе (хотя кощунственно было бы относить себя к мудрецам), но старающемуся мыслить на методологическом уровне, глубоко проникаюсь убеждением в правоте слов учёного.
Размышляя о новой криминологии, полагаю, что следует исходить в частности из таких методологических способов познания, как общее и особенное. Такой подход был использован в то историческое время, к которому относятся анализируемые события, многими криминалистами. Только термины использовались другие, например, «уголовное право в расширенном смысле», «уголовное право в тесном смысле» (Ф. Лист); «уголовное право» (как «родовая» наука) – «рождающая» три (особенные) тесно взаимосвязанные отрасли: уголовную политику, криминологию и уголовную догматику (А. А. Пионтковский).
292 Булгаков С. Основные проблемы теории прогресса // Проблемы идеализма: сб. статей / под ред. П. И. Новгородцева. – М.: издание Московского психологического общества, 1902:URL: http://predanie.ru/lib/book/181092/ (дата обращения: 21.02.06.2015).
170
Например, на уровне общего познания преступность рассматривается как социально-юридическое (общественно опасное, массовое, исторически изменчивое…) явление, в котором выражено свойство, или качество общественной жизни. В этом качестве преступность являет собой множество органически взаимосвязанных и структурированных элементов, которые выступают главными, её системообразующими составляющими. Как общественное явление, оно несёт в себе прошлое, выражает настоящее и содержит зародыш будущего. И познание этой системы нуждается в адекватном, т. е. системном подходе. Не столько в комплексном, предполагающем с помощью набора подобранных методов (формально-логического, социологического, антропологического и др.) получать предметные знания о соответствующих элементах объекта исследования, сколько в системном подходе, предполагающем получение ещё и предметных знаний о взаимосвязях этих элементов, единых функциях и целенаправленности.
На уровне особенного вид и характер познания определяет та или иная особенность преступности как системного объекта, в том числе, естественно, юридическая и не юридическая, в частности уголовная антропология и уголовная социология, уголовно-политическая отрасль. При этом на уровне юридического познания преступность рассматривается в её частном проявлении, т. е. деянии (преступность деяния, как известно, определяется по критериям, предусмотренным ч. 1 ст. 14 Уголовного кодекса РФ).
Особенное познание преступности не расчленяет на особенные виды исследуемый единый объект (например, разделяя преступления в уголовноправовом и криминологическом понятии), но конкретизирует, углубляет, расширяет, тем самым обогащает предметные знания об объекте в целом. Как совершенно правильно выражает эту мысль о единстве разносторонне исследуемого явления С. П. Мокринский, никакая наука, будь то – юридическая, религиозная или нравственная, не в силах охватить всего разнообразия жизненных явлений, которые нуждаются в нормировании. «Не могут: ни право – замкнуться в определённом кодексе, ни религия – в законченном ис-