Ф. Лежэ. Военное судно (1918).

   Фернанд Лежэ, очень серьезный и большой мастер, наиболее верный кубизму, вкладывает в свое искусство несколько иное содержание. Он не ищет "абсолютного", он весь в настоящем. Он опьянен индустриализмом, влюблен в машину, упоен металлургией, развивающейся во Франции. Ежегодные салоны автомобилей, авиации, радио -- для него зрелища, более пленительные, чем салоны картин. И если прежние кубисты созерцали мир сквозь призму "шара, конуса и цилиндра" (формула Сезанна), то Лежэ откровенно сводит этот мир к индустриальным формам: трубам, котлам, воронкам, спиралям. В его живописи нет ни узорных обойчиков Пикассо и Гри, ни прозрачного хрусталя Озанфана, но только твердь и гладь металла.

   Лежэ преисполнен восхищения перед трудом механика, слесаря он готов противопоставить его непроизводительному труду профессионала-художника. И, извиняясь перед читателем за частые цитаты, я все же не могу не процитировать интереснейших строк Лежэ. "Я никогда не забуду, -- пишет он, -- того, когда, будучи облечен обязанностью развешивать экспонаты Осеннего салона, я имел счастливый случай оказаться в соседстве с открывшимся Салоном авиации. Я слышал через перегородку удары молотков и песни рабочих, людей машины. Я перешагнул через "границу" и никогда еще не был так взволнован столь резким контрастом. Вместо унылых холстов, таких претенциозных в своих золоченых рамах, передо мной были действительно прекрасные вещи - металлические, твердые, четкие и полезные, покрытые локальными и чистыми красками, -- сталь с бесконечной игрой своих переливов, маркированная вермильоном и синим. Мощь геометрической формы царила здесь над всем... Механики видели, как я прошел, они знали, что их соседями были художники, и попросили разрешения также перейти "границу", и вот эти бравые парни, никогда еще не видавшие салона живописи, чистые, нетронутые культурой, воспитанные на своем первичном материале, пришли в экстаз от картин, которые я не одобрял... Я всегда буду грезить одним подростком 16 лет, с огненными волосами, в синей холщевой куртке и оранжевых штанах, который разглядывал обнаженных женщин в золотых рамах, разинув рот. Я чувствовал, что он забивал весь салон -- этот ослепительный мальчик, казавшийся сыном какой-нибудь сельскохозяйственной машины, был символом той -- другой выставки, рядом, -- символом жизни завтрашнего дня, когда предрассудок будет разрушен" (см. его статью "L'esthétique de la Machine" в "Bulletin de l'Effort moderne" за 1923 г.). Какой же вывод делает отсюда художник? Бросает ли он подобно нашим "производственникам" эту живопись в "золотых рамах" для того, чтобы заняться "настоящими, полезными вещами"? Или, может быть, он пишет отныне только этих славных ослепительных рабочих, людей "завтрашнего дня"? Ни то, ни другое! Лежэ не бросает живо писи и не перестает писать "nu", но все, что он пишет, он индустриализирует, превращает в твердые металлические вещи, в тела, словно мумифицированные слоем металла. Люди Лежэ -- бронированные люди. Головы и груди женщин -- шары, руки и ноги -- трубы, пальцы -- железные рукавицы, волосы -- волнообразные жестяные листы. Стремление Лежэ к твердости, объемности достигает здесь парадоксального предела: человек превращается в машину с членами на шарнирах. Пикассо начал кубизм с "каменных баб", Лежэ заканчивает его "бабами железными".

П. Пикассо. Мать и дитя.

   Искусство Лежэ -- блестящая иллюстрация того, как новое материальное "бытие" побеждает субъективное "сознание". Искусство Лежэ -- продукт последней механической войны с ее танками, броненосцами, броневиками, закованными в броню человеками-"троглодитами". Искусство Лежэ -- плод новой индустриализирующейся Франции, вышедшей из войны крупной металлургической державой. Искусство Лежэ -- более индустриально, чем эта Франция; он уже больший католик, чем сам папа. Искусство Лежэ -- фетишизм машины...

А. Дерэн. Купальщица.

   Человек для Лежэ не более как человек-тип, человек-стандарт, человек-маска. "Когда я вижу человечка, я беру от него трубку и шляпу, а ему самому даю щелчок", -- сказал мне художник. И вот на воспроизводимой нами (превосходной!) картине от "человечины" остались лишь вещи: дамский зонтик и мужской котелок... Но надо отдать справедливость Лежэ -- эти вещи сделаны им с настойчивой, почти назойливой убедительностью, со стереоскопической пластичностью и монументальностью. Они не упадут, их не сдвинешь с места ни на один сантиметр, их не повесишь вверх ногами (как это часто делалось с кубистическими полотнами). И рядом с ультра утонченными исканиями других художников Лежэ все же покоряет своей хотя бы и грубой, но здоровой, железной мощью. У Лежэ есть пафос современности. Лежэ изумительный организатор своих картин. Его колорит играет всем богатством материальных поверхностей -- дерева, стали, железа и -- как аэропланы -- расцвечен яркими красками. Лежэ любит черный цвет, придающий особенную резкую четкость его формам, его светотени. И здесь еще одно воздействие -- воспринятый Лежэ "негризм". Особой, стихийно мощной силой своих "железных баб", их монолитной компактностью, их полновесностью художник обязан и негритянской скульптуре, этим черным божкам современного Парижа; от них же и любовь Лежэ к черным контурам, к черной орнаментике его картин.