12. Если не Бетховен - то никто другой, если не Коперник - то... Кто угодно?

Я уверена, что многих моих читателей все еще гложет червь сомнения, нашептывающий: "Ну, какое отношение имеет весь этот рассказ о религиозных взглядах Бойля к содержанию открытого им физического закона? Ведь закон Бойля-Мариотта не зависит от мировоззренческих установок первооткрывателей и может быть сформулирован на любом языке, в любой культуре, оставаясь все тем же законом, согласно которому при постоянной температуре объем данной массы идеального газа обратно пропорционален его давлению. Никакой культурно-исторический контекст не может повлиять на истинное содержание этого результата научного познания!"

Подобные сомнения вполне типичны и заслуживают внимания, поскольку свидетельствуют не только о глубоком проникновении мифов научного самосознания в иные формы общественного сознания, но и о реальной сложности тех познавательных процессов, которые становятся объектом мифологизации.

Современный человек, воспитанный на мифах методологии классической науки, уверен в том, что объективно-истинное содержание результатов научно-познавательной деятельности самоочевидно, что это содержание непосредственно "вычитывается", передается "из рук в руки" в процессе чтения научных текстов.

Иллюзия самоочевидности научной истины, ее независимости от культурно-исторического контекста и интерпретации порождает, в свою очередь, иллюзию обезличенности научного познания, независимости научной информации от формы ее выражения и как следствие - своеобразный "комплекс доверчивости" по отношению к научным текстам, содержание которых отождествляется с теми объективно существующими явлениями, описанию или объяснению которых эти тексты посвящены.

В информатике принято считать, что "форма выражения научных истин не играет особой роли в их дальнейшем использовании" ( 10 ), поскольку научная информация не зависит ни от языка, ни от физического носителя, ни от создателей, а потому одни и те же "вклады в науку" могут быть сделаны разными учеными. Общим местом рассуждений о науке стало утверждение о том, что "совершенно неважно, кто первым высказал истинное предположение - итальянец или китаец, миллионер или пролетарий, Нильс Бор или папа римский"( 11 ).

Благодаря редкостному единодушию и упорству как самих ученых, так и исследователей науки, кажется, уже никто не сомневается в том, что качеством неповторимости обладают любые продукты духовной культуры, кроме научных, и что только в научном познании деятельность творцов новых идей и теорий может рассматриваться как фактор чисто случайный по отношению к объективной логике развития научного познания, которая складывается независимо от того, кто именно осуществил тот или иной закономерный шаг: Коперник, Дарвин и Эйнштейн или Иванов, Петров и Сидоров. В классической формулировке Д.Прайса это звучит так: "Если бы не было на свете Микеланджело или Бетховена, то на месте их творений оказались бы совершенно другие произведения. Если бы не было на свете Коперника или Ферми, то те же самые вклады в науку были бы сделаны другими людьми"( 12 ).

Прежде всего обратим внимание на характерную подмену понятий: говоря об искусстве, имеют в виду различные "произведения", а, говоря о науке, - те же самые "вклады".

А почему бы не перефразировать Прайса таким образом: "Если бы не было на свете Коперника или Ферми, то на месте их творений оказались бы совершенно другие произведения. Если бы не было на свете Микеланджело или Бетховена, то те же самые вклады в искусство были бы сделаны другими людьми"?

Уверена, что последнее утверждение вызовет резкие возражения у большинства людей, поскольку считается само собой разумеющимся, что "вклады" Микеланджело и Бетховена в искусство - это их фрески, скульптуры, сонаты, симфонии и т.д., являющиеся неповторимым результатом индивидуального творчества этих гениев.

Что касается науки, то принято считать, что "вклад" Коперника или Ферми в науку - это знание, или объективно-истинное знание, т.е. совокупность образов, соответствующих реальности самой по себе. А раз это знание, то оно не зависит от творца научной теории, потому что не он, не ученый, создает то, чему должна соответствовать его теория, чтобы быть истинной. Так что, была бы реальность - а науч-ная теория "рано или поздно" появится!

Допустим, что действительно - появится. Вопрос, однако, в том: кто, где, когда и как узнает о том, что научное знание уже появилось? Как происходит рождение ( появление, открытие, создание ) того, что именуется "научным знанием"?

Кто и каким образом (по каким признакам, чертам) определяет, что появилось именно научное знание, а не вздорные бредни или мистификация?

Если действительно истинное содержание научного знания до такой степени самоочевидно, что не зависит даже от авторской формы выражения в том или ином тексте (устном или письменном), то что же помешало астрономам античности разглядеть это содержание в идеях Аристарха Самосского о вращении Земли вокруг Солнца? И чем объяснить ожесточенную борьбу с теорией Коперника, которую вели отнюдь не только священнослужители?

А сегодня: кто, где и как определяет, что именно содержится в той или иной научной статье, монографии, отчете о наблюдениях и экспериментах? Сами авторы? Члены ученых советов? Специально назначенные или избранные судьи? И как именно происходит этот процесс: путем голосования и утверждения протокола счетной комиссии?

Думаю, достаточно вопросов. Попытаемся разобраться в существе процесса рождения научного знания.