С чувством неловкости

В мае 1939 года Марина Цветаева, потрясенная немецкой оккупацией Чехословакии, сочинила такие стихи:

Его и пуля не берет, И песня не берет! Так и стою, раскрывши рот: - Народ! Какой народ!

Чуть раньше в письме к подруге поэтесса писала: "До последней минуты и в самую последнюю верю - и буду верить - в Россию: в верность ее руки. Россия Чехию сожрать не даст: попомните мое слово..."

Перечитывая восторженно-горестный цветаевский цикл "Стихи к Чехии" в сегодняшней Праге, я испытываю чувство неловкости. Она, поэтесса, велико-душна, приязненна. А я? Я отвожу взгляд.

Середина зимы. Отечный день с мешками под глазами. Из тех, что когда-то делали, как и всю чешскую погоду, на киностудии "Баррандов". Мятые-перемятые лица. Когда спускаешься по лестнице, слышишь затылком, как на тебя смотрят в дверные глазки соседи. Их двери заперты на несколько засовов. Перед каждой дверью стоят несколько пар обуви: разуваться на пороге должны даже гости. По обуви можно определить, кто живет в квартире, сколько там мужчин, женщин, детей. Из-за этой обуви мне все время кажется, что по городу прошел мор, пощадивший только прислугу.

На днях мой домовладелец пан Подмышичка попробовал выселить меня. Сначала позвонил и сказал, что хочет показать пану Померанчеву одну замечательную квартиру в Вышеграде. Я ответил, что меня вполне устраивает нынешняя квартира в Виноградах. Но домовладелец настоял на своем. Ездили мы в Вышеград дважды. В первый раз вышеградская жилица не открыла нам дверь. После сказала, что была в наушниках: учила английский. Квартира ее мне не понравилась: темноватая и какая-то бестолковая. Зато от вышеградской жилицы я узнал, что ровно через месяц она собирается вселиться в мою виноградскую квартиру. Она сказала это в присутствии пана Подмышички на приличном английском. Правда, тут же ее английский выдохся: ни на один мой вопрос о переезде она не смогла ответить. На улице я спросил пана Подмышичку, собирается ли он на самом деле меня выселять. Морщины его вконец сморщились, он сглотнул слюну, принялся тереть глаз. Я тут же стушевался: людей с голубиным нравом клевать стыдно. Дома я перечитал жилищный контракт и понял, что выселить меня можно только через полгода. Позвонил в агентство, которое посредничает между мной и паном Подмышичкой. Оно связалось с ним, прикрикнуло, и на этот раз стушевался он.

Кто-то хочет быть Западом, кто-то - Востоком. Как по мне, эти глобальные метафоры уже давно трещат по швам. Можно придумать метафоры и покруче. Например, раскрасить карту мира двумя красками: белой и серой. Белое - это зоны колоссальных энергий, созидательных и/или разрушительных. Серое - зоны метафизического захолустья. Эту метафизику в нашем веке воссоздали с необыкновенной тусклостью пражские гении - Кафка, Мейринк, Гашек.

Нет. Я, конечно, не прав. В споре поэта с жильцом всегда прав поэт: Бог, создав Богемию, Молвил: "Славный Край!.."

«Итоги», 2000, №38

Лев Рубинштейн

Восхождение в метро

Скучному и скученному профанному миру с его очередями, выбитыми стеклами, кухонными склоками, веревками с мокрыми носками, запахом кошек и кислых щей были противопоставлены два мира сакральных. Один из них, горний мир - это ВДНХ, где вся архитектура была устремлена в голубую высь, где никогда не заходило яркое весеннее солнце, где ходили счастливые толпы среднеазиатов в присущих им халатах и тюбетейках, где в шашлычных берегах текли пивные реки, где мороженое, весело кружась, падало с ясного неба, а газировка прямо из-под земли хлестала фонтаном, вокруг которого водили хоровод пятнадцать штук золоченых барышень. И был мир подземный, решительно, хотя и вопреки физической очевидности, отрицающий собственную подземность посредством внутреннего оформления, позже названного интерьером. Там на потолочных фресках, точно так же, как и на ВДНХ, всегда синеют небеса, там летают самолеты, там витают в облаках парашютисты, там парят сонмы идеологически выдержанных ангелов. Если ВДНХ - это макет коммунистического рая, то метро - соответственно...

Метро было задумано как миф и стало мифом, причем еще до того, как сверкнуло своими «перилами дубовыми». Метростроевцы во главе с железным наркомом Лазарем Кагановичем были героями, сопоставимыми разве что с полярниками. По случаю открытия первой линии метро слагались песни и стихи. Склонный к формалистическим изыскам поэт Семен Кирсанов сочинил и опубликовал в газете стихотворение, все слова которого символически начинались на «М». В окололитературных кругах не замедлила появиться шутка: «Малантливый моэт Мемен Мирсанов - мольшой чудак».

Метро порождало и продолжает порождать великое множество легенд - одна причудливей другой. Про подземные города, про невидимые миру параллельные линии, про подземный путь из Москвы в Пекин. Ну, хорошо, не в Пекин - в Ленинград. По понятным причинам особо легендарной славой пользовалась станция «Дзержинская», теперь - «Лубянка».

В метро принято входить с благоговением и с чистой душой. Наверное, именно поэтому в метро не пускают нетрезвых граждан. Был даже такой анекдот. Некий подвыпивший гражданин у входа в метро подходит к другому гражданину и спрашивает: «А что, там действительно мраморные дворцы и хрустальные люстры?» - «Действительно, мраморные и хрустальные. А вы что, никогда там, что ли, не были?» - «Да нет, не был. Все как-то не пускают». Печальная история.

В метро спускаются с подсознательной обреченностью, а поднимаются из него с новообретенной надеждой. Я утверждаю это не голословно: я специально наблюдал за выражениями лиц тех, кто спускается на эскалаторах. Уверяю вас, это совершенно разные выражения - можете проверить сами Что такое метро для ребенка, особенно для ребенка моего поколения, можно говорить или очень долго, или не говорить ничего. О том, что лестница-чудесница на самом деле называется столь же скучным, сколь и непонятным словом «эскалатор», я узнал достаточно поздно, лет в десять. А проходя мимо какой-нибудь таинственной подземной дверцы, ведущей непонятно куда, я воображал себе какие-то немыслимые дворцы, сады с павлинами и фламинго, хрустальные фонтаны и черт знает что еще. Вынужден признаться, что заветные эти дверцы тревожат мое воображение и по сей день.

Трудно сказать, какая из предписанных метрополитену ролей была главной - функциональная или пропагандистская. Во всяком случае, и ту, и другую роль метро играло с исправностью, подчас даже невероятной. Метрополитен всегда воспринимался и, по-видимому, являлся неким государством в государстве, городом в городе, чем-то вроде могучей тайной организации, не подвластной всеобщей энтропии. Метро исправно работало все четыре года войны - и как средство передвижения, и как бомбоубежище, и как знак того, что жизнь продолжается. Метро исправно работало в годы поздней перестройки, когда организм города разлаживался и осыпался прямо на глазах, когда казалось удивительным, что еще ходят трамваи и горят какие-то лампочки. Метро во все времена работало, как четкий, раз и навсегда отлаженный механизм, черпающий энергию не иначе как прямо из космоса. По-видимому, так оно и есть. Да и ведь должно же в этом мире быть хоть что-то устойчивое, кроме веры, надежды и любви. Должен же быть фундамент, на который можно опереться без боязни. Должно же быть такое место, ниже которого опуститься уже невозможно.

«Еженедельный журнал», 17.05.02